Старик говорил глухо, отрывисто, будто рассуждал сам с собою.
– Трудно жить здесь, отче! сказал я.
– Да! мирским трудно. Здесь не мир.
– Монаху, кажется, ещё труднее; искушений много.
– А всё легче чем мирскому. Есть ведь и в рясах миряне, это те монахи, которым всё ещё любится мир. А настоящий монах, как скажет клятву, так и перерождается: принимает второе крещение для жизни новой… Он уже умер для мира. Он труп… Знаешь ты, чего монах отрицается и в чем клятву даёт?
– Знаю.
– Прочитай!
– Наизусть не помню, но слышал, отче, и знаю, что клятва страшная.
– Так слушай же, я прочитаю тебе!… Я каждый день повторяю обет свой.
И Анфим наизусть прочел мне из требника сущность клятв монашеских.
«Я знаю, что с нынешнего дня (со дня постриженья) я распят и умер для мира совершенным отреченьем от него. Я отказываюсь от родителей, от братьев, от жены, от родственников и друзей; отказываюсь от мирских забот, попечений, стяжаний и славы, и не только от всего этого, но даже отказываюсь от души своей по слову Господа: аще кто хочет по Мне идти, да отвержется себе… Клянусь поститься до последняго издыхание моего! Клянусь сохранить послушание, даже до смерти, к предстоятелю и ко всему братству! Клянусь претерпет всякую скорбь и тесноту житие монашескаго! Клянусь сохранить себя в детстве, целомудрии и благоговении!… Готовлюсь к воздержанию плоти, к очищению души, к нищете конечной, к плачу благому и всем скорбям и болезням… Буду алкать и жаждать, и нагствовать, и уничижаться, – нести все тягости скорбныя, которые встретятся мне на этом пути ко Господу… Ей! Богу содействующу! Ей! Богу содействующу! Ты свидетель клятв моих!!…»
Анфим поднял глаза к небу и долго шептал последние слова клятвы; потом он опустил голову и стал глядеть на меня пристально, строго. Мне стало неловко от этого взгляда; в нем было что-то тяжелое и в тоже время бесконечно грустное…
– Вот каков монах! сказал Анфим тихо. – Похож ли он на мирского?
– Нет, не похож.
– Не похож?… Да!… А ты не будешь монахом. Только тот спасётся, кто записан в книге животной.
– Что же ты говоришь, отче, так строго? Разве нельзя в мире спастись?
Анфим нахмурился и отвернулся.
– Мир! мир!… – проговорил он глухо: – можно было бы и в мире спастись, кабы женщин в нём не было. Женщина – страшное орудие в руках диавола и ею князь мира смущает и губит народ Божий. Все несчастие и преступление людские – от женщины и от распутства. Мир пропал; он во власти диавола… В каждом человеке, в каждой твари, и в горах, и в море, в каждой травке и былинке есть сила демонская, мешающая монаху идти путём спасенья. Вот видишь ли ты эту былинку?… (Анфим сорвал травку, как-то проглянувшую между каменьями). Что это? простая травка? цветочек?… А ведь и им можно искуситься. Начни-ка я подробно рассматривать эту травку, изучать ее разными стеклами, – и вот я уже служу миру, а не Богу; я отвлекся уже от пути монашеского. А искусителю только и надо.
– А как же науки-то, отче?
– Вот тебе совет мой: коли хочешь спастись, не предавайся мирским наукам; они не приведут к добру, это я по себе знаю. Возьми только слово Божие да творение св. отцов и читай их, не рассуждая. В этом вся наука жизни нашей.
– Да ведь в евангелии говорится, что сам Бог возлюбил мир, что сам Бог сотворил женщину, что он…
Аифим остановил меня строгим, пристальным взглядом.
– Ты меня искушать что ли хочешь? – спросил он. – Нет не искусишь, брат!
После этого он поднялся, медленно подошёл к своей могиле, и дребезжащим голосом запел похоронную молитву.
– Ты не искушал бы меня, если бы знал, что значит искушение… Но ты этого ещё не знаешь! – проговорил он мне с упреком спустя минуту и запел снова. В голосе его зазвучала затаенная скорбь, из глаз просочилась слёза.
– Ей! Богу содействующу! шептал он сквозь слёзы. – Во своя прииде и свои его не прияша… Воистину суета и тление вся житейская!… Вси бо исчезаем, вси умрем.
Стал он молиться, и не легка была молитва его.
– Пойдёмте вниз! шепнул я Лукиану: – мне тяжело становится.
– Пойдёмте. Он теперь долго будет молиться… Прощайте, отче! мы вниз идем!
Но Анфим не слыхал нас.
Мы обогнули камни, среди которых живёт затворник и стали медленно спускаться. Через несколько минут слышим: кто-то торопливо догоняет нас, и опять увидели Анфима:
– Простите, други, коли чем обидел! – проговорил он, едва переводя дух от усталости, и поклонился нам до земли. Лукиан отвечал ему таким же поклоном, и старик тотчас поспешил обратно к своей келье.
– Молись за нас, отче? – крикнул вслед ему Лукиан.