Канцлер еще раз обводит меня взглядом, кивает и уходит, не прощаясь. Едва за ним закрывается дверь, как ноги подламываются, но боли в коленях нет - нет вообще ничего.
-Что расселась?! А ну живо вставай! Что ты тут устроила?! Не приведи боги он пожалуется... или потребует замену... я сама с тебя шкуру спущу и оставлю в передней!..
Внутри пустота и гул - он то нарастает, то стихает снова. Я плохо соображаю и почти не запоминаю, что происходит дальше. Кажется, меня куда-то волокут, долго и тщательно моют, выщипывают волосы на теле и оставляют в серой каморке под лестницей. Из пепельного полумрака перед глазами медленно проступают ладони, ярко-розовые после мытья, поднос со сладким хлебом и молоком на полу, а на постели - новое платье и туфли. Бордельной шлюхе не положена обувь, куда ей ходить? Туфли давали только в двух случаях - если находился милосердный и достаточно богатый клиент, чтобы выкупить ее... или положить в ящик вместе с телом, чтобы душа ее "ушла" из публичного дома, где она работала всю свою жизнь. Принесли обувь - значит, обратно ждать уже не будут.
Скользит ладонь по парчовой ткани - в жизни не носила ничего дороже - и натыкается на выпуклость в кармане. Это еще что такое? Сверток?.. С хрустом разворачивается бумага, на колени падает пузырек с прозрачной жидкостью - и записка.
"Пять капель - заснешь крепко. Десять - парализует. Весь пузырек - не проснешься".
Я принюхиваюсь - вербена и жимолость. Только одна проститутка в этом доме носит такие духи и может достать эти капли. Зачем ей это? Подставить меня хочет? Или же... Перед глазами всплывает холеное лицо с голубыми глазами - полное безумия и свирепости.
... Кажется, это было три года назад. Майрин привела с улицы девочку, такую же чернявую как и она сама. Долго выслушивала отповеди хозяйки, чтобы потом заявить - или девочку оставляют, или она первому же клиенту оторвет его причиндалы. Девочку оставили, Майрин возилась с ней словно с родной сестрой... может, не словно. Девочка выросла и начала работать, плохо у нее получалось, и когда к нам в очередной раз наведался канцлер, ее отдали - хозяйка не простила такого непослушания даже самой дорогой своей проститутке. То, что осталось от несчастной, вернули через две недели в закрытом гробу. На похороны я тогда не ходила - лежала с лихорадкой - но поговаривали, будто с Майрин что-то сделалось после них, она стала... другая. Но тень прежней её все еще ходила следом, то и дело выглядывая из глубины опустевших, кукольных глаз.
Я падаю спиной на постель, чуть скрипит и пружинит она, отдавая в воздух облачко сухой пыли. Боги, как умирать не хочется… вот так не хочется. Скорчившись придавленной гусеницей, подношу склянку к глазам - чуть переливается на свету. Тоже не самая ласковая смерть, но уж если выбирать...
Раздается где-то вдалеке гул - снова лес кричит. Звук этот прокатывается над городом, словно вал тяжелых дождевых облаков; надрывный и жуткий, от него просыпаются в колыбелях дети и портится молоко. Говорят, так чудовища воют, когда голодны. Осенью и зимой этот гул слышен чаще, и люди туда почти не ходят - только большими отрядами охотников, с ружьями и собаками. Мысль, зарожденная во мне темнотой и этим звуком, поначалу пугает до гусиной кожи - но лишь поначалу.
Воет и воет вдалеке невидимое чудовище - но мне уже не так страшно.
1-6
-Канцлеру не перечь, не переспрашивай, все исполняй сразу же и без разговоров.
-Слушаюсь, госпожа.
Провожать очередную жертву - считай, покойницу - выходит пол нашего дома. Случайные прохожие глазеют на толпу проституток недоуменно, но завидев экипаж с известной эмблемой, тут же ускоряют шаг и отворачиваются. Черный, лакированный, спицы позолочены, внутри обивка из темно-зеленого бархата... многие бы дорого отдали за такой экипаж - и еще дороже бы заплатили, чтобы никогда не садиться именно в этот.
-Голову не поднимай, молчи, пока не позволит говорить... все ясно?
-Все ясно, госпожа.
Практически все в толпе прячут глаза, кто в земле под ногами, кто - на другой стороне улицы. Каждая прячет что-то своё - жалость, страх, отчаяние... и облегчение. Хвала богам, что это не я. Хвала богам, что он выбрал тебя. Никто в толпе не плачет - только добрая Шири шмыгает носом. Я поднимаю глаза выше - дергается занавеска на втором этаже. Приди она меня провожать, что бы я ей сказала?.. что обижена, зла на нее? Так ведь это неправда... ни злости, ни обиды нет внутри - только сухо колет в глазах и горле.