-Да я и не собирался, - устало произносит Кьелл, и мне становится так стыдно от вида его, что в ругани действительно нет нужды.
- Прости… я не хотела, чтобы ты волновался…
Он улыбается - мягко и очень грустно - и ничего больше не говорит.
… Одну меня не оставляли ни на минуту, быстро лишив остатков стыдливости и неловкости, еще испытываемых в мужском присутствии. Лихорадка выжала из тела практически все, что оно успело накопить за несколько месяцев в лесу - Бьорн с тоской и плохо скрываемой болью скользил взглядом по моим рукам и лицу. Он практически не трогал меня, лишь за редким исключением позволял себе чуткие и бережные касания. Кьелл же напротив, все время тянулся к телу, засыпала и просыпалась я в его объятьях. Такое разное поведение, но почему-то глядя на Бьорна я все чаще ловила себя на мысли, что движут им те же силы и желания. Замечая на себе его взгляд, чернотой неотличимый от колодца, я все чаще ловила себя на мысли, что хочу узнать, насколько в нем глубоко.
-О чем думаешь? - шепчет мне в макушку Кьелл. Его брат только что ушел отдыхать, поручив меня его заботам. Мужчина крепко прижимает меня к груди, и я пыхчу ему в шею:
-Ум… да так… ни о чем…
-Ммм? Точно? Мне кажется, я слышал скрип в твоей голове… Тебя что-то беспокоит?
Я втягиваю его запах - у основания шеи он особенно сильный - и неуверенно произношу:
-Насчет Бьорна… Я помню, что ты говорил про ревность, что к тебе он не ревнует… но все равно не до конца понимаю, как и что у нас вообще происходит…
Наверное, лучше было бы спрашивать об этом у самого Бьорна, но рядом с ним у меня язык немеет и получается выдавить из себя одни глупости. Кьелл выдыхает мне в макушку и спустя паузу произносит:
- Он действительно не ревнует, потому что в отношении тебя мы равны. У нас… как бы это помягче… равные права на тебя. Нет условно первого или второго, есть просто я и он - и мы равны перед тобой.
-А то, что мы с тобой были близки? Это ничего?
-Это наше с тобой дело. Когда ты будешь готова… прости, если ты будешь готова, это случится и между вами.
-Ясно… то есть близость между нами его никак не трогает?
-Ну почему же… трогает, в известном смысле, - Кьелл фыркает мне в волосы. - Но ему не больно, если ты об этом. Его это волнует, как в принципе волнует все, что касается тебя. Ешь, спишь, умываешься, занимаешься любовью, поешь или готовишь, ругаешься или смеешься - все это трогает в равной степени. Трогает и его, и меня - совершенно одинаково. Когда замыкаешься, важным становится даже то, что другим кажется мелочью.
Я с трудом укладываю это в голову, слишком мало в ней места. В ней всегда умещались лишь простые понятия о том, кто я такая, как буду жить и как умру - а теперь в неё раз за разом пытаются поместить что-то такое огромное, такое всеобъемлющее… словно я пытаюсь постичь суть божества, что непостижима по своей природе. Эти попытки раз за разом проваливаются, но словно бы расширяют меня изнутри - и с каждым разом получается понять и принять чуточку больше.
-А что до того, что между нами происходит, - между тем продолжает Кьелл, запуская руку мне в волосы, чуть натягивая их и перебирая, словно бы лениво, словно бы неумышленно задевая шею. - То здесь все вполне однозначно. Ты наша невеста. Надеюсь, придет день, когда ты согласишься стать женой - и мне, и ему. Но даже если этот день не придет, мы все равно будем с тобой. Ведь части наших душ остались в тебе - и мы всегда будем с тобой, даже если сами окажемся где-то далеко… понимаешь?
-У… угу… То есть… вы правда согласны…
-Дурочка. Ну что ж ты никак не поймешь, - он тянется ладонями, поднимает лицо мое, его хочется утопить в этих теплых руках. - Это твоего согласия ждут. Как только ты согласишься, - его голос понижается, - мы отведем тебя в храм, свяжем твои руки с нашими и всех лесных богов призовем в свидетели того, что больше никогда не узнаешь ты печали и боли.
Во рту отчего-то сухо делается, печет в глазах и груди. Страшно, очень страшно становится, да так внезапно, что беспомощность перед этим страхом едва ли не самого страха сильнее.
-Не надо… - отвечаю тихонько. - Не клянись так строго…
-Отчего?
-Покарают же боги… если не получится клятву исполнить…
В полумраке глаза его мерцают как угольки.
-Пусть карают, - хрипло и страшно шепчет он. - Если нарушу эту клятву, никакая кара мне будет уже не страшна.