-Можно?..
-Да… да, можно…
Его пальцы стискивают ткань рубашки так сильно, что будь она керамической - уже разлетелась бы пылью. Медленно подтягивая наверх, он часто дышит, когда в полумраке проступает белизна обнаженной кожи. Отчего-то он не кладет ладонь сразу между ног - я ждала именно этого - а мягко поглаживает внутреннюю поверхность бедра большим пальцем. Другой рукой сжимая мои плечи, Бьорн прислоняет губы к виску и шепчет:
-Если что, останови меня. Хорошо?
Мне горячо и странно в груди, я зачем-то киваю, соглашаясь - и прекрасно зная, что вряд ли смогу остановить даже себя.
Его ладонь наконец накрывает промежность - и я рассыпаюсь беспомощным, жалким трепетом. Дрожит в груди, дрожит в животе, сводит колени и ступни - я сжимаю бедра сильно, сильнее, еще сильнее, а он словно не чувствует этого, продолжая ласкать меня внизу, внутри и снаружи, мягко, но с нарастающим давлением. Это давление накапливается внутри, бьется внутри, распирая тело, вырываясь из него прерывистыми всхлипами, а у него ходуном ходит грудная клетка и стоит так, что от малейшего трения разве что искры не идут. Почти бессознательно я тянусь к нему рукой - и чувствительная кожа жадно впитывает мужские стоны, стоит мне обхватить его ладонью. Пытаюсь обхватить, мешают штаны, но это недоразумение быстро устранено, и вот в моей руке горячая, пульсирующая плоть, истекающая предсеменем. Вздрагивая и постанывая, он свободной рукой оттягивает мою рубашку, и шершавая ладонь накрывает грудь, зажимая пальцами сосок. Я невольно запрокидываю голову - все плывет перед глазами, все мое тело утратило границы и форму, стало сгустком этого искрящегося тепла. Ближе… мне нужно быть… к нему ближе…
-Ты что… ох… боги… - выстанывает мужчина из себя, когда я разворачиваюсь и сажусь к нему лицом, широко раздвигая бедра, спаивая наши животы. Ближе… еще ближе… обхватить ладонями лицо и прижаться губами - чтобы спустя мгновение уже задыхаться, когда его язык окажется во рту - такой горячий и такой жадный.
-Бьорн… ох… - срывается на полустон, когда он спускается губами по горлу, жарко разлизывая истончившуюся кожу. Руки его скользят по спине, сжимаются на талии и чуть приподнимают… к моей промежности прижимается его член, весь словно пылающий, очень, очень большой, слишком большой для меня, да я не смогу его… Он медленно входит, наполняя меня - и знакомое, слишком знакомое чувство что-то внутри переворачивает.
Я больше не сижу на руках.
-Ну что ты как деревянная?
Я лежу на спине, а под ней - замыленный красный ковер сдирает кожу на лопатках. Качается над головой лампа, свет её выжигает глазницы. Меня тошнит, очень-очень сильно тошнит, перед глазами плывут алые круги, доносятся голоса - чьи это голоса?..
-Старайся лучше, сучка!.. тебе за это платят!
Голоса чудовищ, пришедших только забирать, пришедших только пожирать. Голоса рогочущих тварей, выцарапывающих мои внутренности с каждым движением, с каждым толчком. В груди огромный ядовитый узел, узел этот все плотнее, все туже становится, все сильнее съеживается - чтобы рассыпаться тряской, охватывающей сразу все тело целиком...
-Лест?..
Дрожь пробирается в каждый уголок тела, собирая всю боль, что только может в нем найти - и выплескивает её наружу. Звенит в голове, звенит в ушах, кипит в груди и горле - больно, больно, больно, мне очень больно!.. прекратите, хватит, пожалуйста, хватит!..
-Лест!..
Я не сразу понимаю, что внутри - пустота. Не сразу понимаю, что закутана в одеяло, что меня баюкают на руках, что-то шепчут в волосы. Я пытаюсь выпутаться - в ответ меня сжимают сильнее. В наступившей тишине голос мужчины звучит словно из-под земли.
-Я сделал тебе больно?..
Больно? Катится эхом вопрос в пустоте отравленного тела. Он был очень осторожен, но внутри я вся словно вывернута наизнанку. Бьорн понимает мое молчание по-своему.
-Прости… я… я поторопился… Нужно было остановиться…
-Это… не твоя вина…
-...
-Это те… другие…
Бьорн медленно и глубоко дышит, крепко меня обнимая. Он очень долго молчит - мне даже кажется, что на этом все и закончится - и наконец произносит:
-То, что я выгляжу как они… может, поэтому?
Я поднимаю на него глаза. В рассеянном свете выражение лица его разобрать очень трудно, и практически невозможно понять, о чем он сейчас думает. Аккуратно ссадив меня на постель, он поднимается и, стоя спиной ко мне, отрывисто произносит: