-Эй! Стоять!..
Да боги милостивые…
За моей спиной на дороге - тот самый охотничий отряд, и человек во главе его не сводит с меня взгляд. Человек этот меня узнает, и я его узнаю тоже. Бульдожья морда, неужели жив остался после того раза? Жив, да не совсем цел: подпорка вместо ноги, повязка через пол-лица… Смотрит оставшимся глазом, багровеет и раздувается лицо его, словно сейчас лопнет.
-Ты… Ты!.. Ах ты сука! Да из-за тебя я!..
Провались, провались ты пропадом! Я скатываюсь по склону и скачками несусь к деревьям, от чудовищной рези в боку темнеет перед глазами, шумит в ушах, но злые окрики за спиной я слышу, слышу, как множатся голоса, разлетается щепками кора деревьев. Как быстро они догонят? Насколько еще мне нужно ускориться, чтобы успеть?..
Я спотыкаюсь о незаметную корягу, падаю и внезапно съезжаю вниз - прямо на лед. Боги… река ведь замерзла… что мешает им преследовать меня дальше, раз люди уже перешли границу?.. Я пытаюсь подняться, локоть простреливает болью, когда что-то со свистом проносится слева, обжигая ухо - и я вижу капли крови, стекающие по лицу вниз, прямо на лед. Бежать дальше… кажется, бесполезно.
Человек на пригорке перезаряжает ружье, стоящие рядом понукают его возгласами. С такого расстояния и не попасть в цель… наверное, молодой еще охотник - не успел уяснить, как мала разница между оленем и человеком, а старшие товарищи только рады его научить. Балдог стоит в стороне, его взгляд пропитан ядовитым торжеством - получай, сука. Я не догнал тебя тогда, но теперь уж точно не упущу. Ты как на ладони здесь - на широком ледяном просторе. У нас лошади и ружья, а что у тебя? Что у тебя, кроме едва послушных от усталости ног?
У меня нет ничего.
Незримое дыхание касается спины, словно огромная теплая ладонь слегка подталкивает вперед - поднимайся. Колотятся ноги и руки, пока я медленно встаю во весь рост, что-то кричит Балдог охотникам, когда раздается еще один выстрел, и мгновенно отнимается левое плечо. Кровь бежит по руке, горячо обволакивая кожу и срываясь тягучими каплями с кончиков пальцев - но мне почему-то совсем не больно и как будто даже не страшно. Ветер срывает сухие снежинки с ветвей, скользит под ногами едва уловимым шелестом. Так близко от капища оленьего бога мне не нужно его звать.
Он и так уже здесь.
…
Когда Мелар промахнулся во второй раз, Балдог почувствовал раздражение. Сколько можно церемониться? Пристрелить тварь да и дело с концами, а уж девка это или чудище - невелика разница. Когда третий выстрел лишь черканул её по виску, практически не задев, он вырвал ружье из дрожащих рук ученика.
-Смотри как надо, сосунок.
Встать в упор, навести ружье - и застыть, замереть, упиваясь превосходством и силой, текущей от древка. Этот миг не сравнить ни с чем, в этот миг он чувствует себя практически богом, когда внезапно в нависшей тишине невесть откуда взявшийся ветер доносит до него голос - и руки вздрагивают.
- Она что… поет? - неуверенно спрашивает кто-то из охотников, хотя ответ и так очевиден - стоящая на льду девушка подняла к небу разбитое лицо, и все нарастающий ветер доносит звуки, но не их смысл. Стряхивая с себя оцепенение, Балдог прицеливается снова - какая разница, да пусть хоть разденется и спляшет, она должна отплатить за его ногу, за его глаз, за его товарищей, которых хозяйка отдала канцлеру!.. А ветер все крепчает, все громче воет в ушах, женский голос теряется в этом гудении, словно не ветер вовсе - земля гудит под ногами. Ведьма… как есть ведьма, лесное чудовище!.. Давно пора снести её голову!.. Он стреляет - на этот раз без промаха, но воздух перед женским лицом словно идет рябью - а она продолжает петь. Да что за…
-Смотрите!.. - истошно взрывается чей-то окрик.
Отрывая единственный глаз от прицела, Балдог поднимает голову - и роняет ружье. Изо льда, ветра и мрака за девичьим телом поднимается четкий силуэт. Становясь все выше и выше, он вытягивается к небу, постепенно обретая форму. Голова его похожа на оленью, но рога гребнем идут по шее и спине, стоит он на двух ногах, весь переливаясь молниями, словно грозовое облако. Парализующий и ослепляющий ужас хватает его и тянет вниз, и Балдог кричит, с трудом узнавая собственный голос: