-Да так…
Знает ли он? Может и знает. Проверять я это не стану - во всяком случае, пока. Быть может когда-нибудь я наберусь смелости и спрошу, что он знает о своей матери…
-Тогда возвращаемся?
... и что он знает о своем отце.
6-6
Весна вытесняла зиму медленно, со скрипом талого снега. Медленно обнажались черные, пропитанные влагой стволы деревьев - под растущей силой солнечного света они отдавали в воздух немного резкий аромат. Кромка сугробов загрубела и покрылась чернотой; местами они проседали до набухшего дерна с бурым покровом из прошлогодних листьев. Несмело и робко, но с каждым днем все увереннее пробовали голос лесные птицы, звоном наполняя высокое, словно чисто умытое небо. Днем легко было поверить, что зима кончилась - но вечерами она выходила из теней и низин, сковывая все кругом остатками силы. Вечерами все кругом замирало снова - поэтому он пришел вечером.
-Позволишь?
Я не поворачиваюсь сразу. Бережно раскладываю на подстилке оставшиеся с осени яблоки и только потом смотрю на него - стоит на пороге, неспособный его переступить. Впускать его даже в сени я не хочу.
-Подожди снаружи.
Он кивает и делает шаг назад, в темноту по зимнему холодного вечера. Я не глядя снимаю с крючка чью-то накидку - судя по размеру, это Кьелла - и кутаясь в нее, выхожу на крыльцо.
-Ну?
Аран смотрит тоскливо, но все равно улыбаясь.
-Я хотел… извиниться.
Пальцы у меня стынут, стынет в животе, и я плотнее запахиваю накидку. Ладно. Он имеет на это право.
-Я… поступал с тобой очень дурно… вернее, не совсем я… но то, что приходило под этим лицом, всегда было частью меня… не всегда я мог полностью этим управлять… чаще оно управляло мной.
Я молча смотрю на него, не пытаясь понять, правду ли он сейчас говорит. По большому счету это уже неважно.
-Ты спас меня, - говорю я негромко. - Чем бы ты ни был… химерой или еще чем, но ты спас меня тогда в лесу. Я благодарю тебя за эту помощь.
Он вздрагивает - все понимает и улыбается снова, как никогда раньше. Как никогда раньше не улыбался… как никогда больше не будет.
-Скажи… - шепчет он едва слышно. - Скажи… я стал для тебя особенным?.. Я занял хоть какое-то место в твоей жизни?
Кивнуть - легче легкого. Это ничего мне не стоит. Это не будет ложью в полноценном её смысле.
-Я точно буду тебя помнить.
В глазах его расцветает что-то, отдаленно похожее на радость. Он неловко кладет руку на загривок - жест, который я часто видела у Кьелла. До последнего… до последнего повторяет за ним…
-Спасибо… нет… благодарю тебя. Благодарю, что дала мне место не в своем сердце - хотя бы в своей памяти.
Солнце практически село - сумерки практически кончились. От холода у меня уже онемели ноги. Мне пора возвращаться, ему - тоже. Он это понимает лучше меня - делает странный жест рукой и поворачивается спиной.
-Аран, - окликаю я его, когда он делает шаг в темноту. Он уже не оборачивается на мой голос.
-Да?
-Я могу задать один вопрос?
-Конечно.
Вдохнуть темноту полной грудью - и позволить ей на миг стать частью меня.
-Скажи… ты ведь уже умер, да?
Во мраке ночи контуры тела его идут рябью.
-Да, - отвечает он тихо. - Я уже умер.
6-7
Когда опустившийся мрак поглощает дом окончательно, вернувшийся из лесу Кьелл находит меня в сенях с ногами на лавке. Молча стоит надо мной несколько минут, смотрит, пока тела незримо касаются мягкие теплые волны.
- Лест? Все нормально?..
Я медленно поднимаю голову - в темноте контуры тела его практически сливаются с пространством вокруг.
- ... Нет. Не нормально.
Он ничего больше не говорит - молча он берет меня на руки и несет в спальню; там, плотно закутав в одеяло, обнимает крепко и долго, бесконечно долго сидит так со мной в полумраке и тишине. Такими нас и застает вернувшийся домой Бьорн. Он тоже ничего не говорит, во всяком случае вслух. Знают ли они?.. Стоит ли спрашивать?.. Ступор такой силы, что даже сердцебиение замедлилось, охватил меня с головы до ног, и само движение мысли во мне почти прекратилось.
Когда меня обнимают уже с двух сторон, тело наконец ощущает, как сильно оно замерзло. Оно пытается дрожать, но там, где только начинается моя слабость, уже воцаряется их сила. Позволить этой силе наполнить меня - и растечься по груди, в которой тяжело бьется усталое доброе сердце. Сколько же ты пережил… и сколько еще придется?.. С другой стороны - сердце жгучее, жадное… тебе всегда будет мало - но ты никогда об этом не скажешь. Такие разные, они протянули свои струны на встречу друг другу - и сплелись внутри моего.