— Больно мне нужно такое житье… Что здесь такого, вот возьму и уйду! — И давай собирать свои узелки. — В этом аиле у меня завистницы есть, выжить меня надо им… Вот и женись на них… Оставайся… Баб-то ты всегда найдешь, чего доброго!..
— Ну и валяй, вон порог! — ответил Султан. — Думаешь, в ноги брошусь?.. Нужна ты кому! И просить не стану! Чего-чего, а бабу всегда найдем, такого дерьма на свете хоть соли! Иди, и чтоб ноги твоей здесь не было!
Сурмакан надела на себя все свои платья, навернула на голову огромный тюрбан, на плюшевый бешмет натянула еще бархатный чапан, собрала в узелок дорогие вещи и направилась к дверям:
— Прощай, джигит! Однако не думай, что ты от меня так легко отделаешься. Я вернусь с милицией, заставлю отделить мне половину добра. Я на тебя найду управу!
Султан готов был растерзать ее, но сдержался. Прикусив губу, он с ненавистью смотрел вслед Сурмакан, которая шла, как напоказ, покачивая бедрами, и застонал от злобы: «Ишь ты: «Я на тебя найду управу»! Непокорную кобылицу упорный джигит усмиряет… Вот ты у меня еще заиграешь!»
Вскочив на неоседланную лошадь, Султан вихрем и без седла помчался за уходящей женой, настиг ее и, осадив коня, крикнул:
— Стой, потаскуха! Пока ты приведешь милицию, я тебя оставлю без волос!
Султан пригнулся, сорвал с плеч Сурмакан бархатный чапан и тут же, в одно мгновенье, успел крепко намотать на руку ее косы.
— Ага, значит, ты вернешься с милицией?
Разгоряченная, выезженная лошадь, высоко вскидывая ноги, ударила коленом в зад молодки, Султан с разворота дернул ее за волосы. Тюрбан слетел с головы, разматываясь по земле, беглянка заплясала, выгибаясь от боли. Она зажмурила глаза, напряженно сомкнула тонкие, подбритые брови и, стиснув зубы, уже не могла ничего возразить. А камча Султана, увесистая, сплетенная крупным рубцом, не переставала со свистом взвиваться над ее головой. Султан, едва сдерживая коня, хрипел от бешенства и злорадно приговаривал:
— На тебе! На тебе! На, на! Я тебе покажу дорожку в милицию!
Сурмакан после этого три дня провалялась в постели, а на четвертый день она уже как ни в чем не бывало прижималась к Султану, покрывая его поцелуями:
— Милый, да буду я жертвой твоей, беркут мой! Уж очень ты у меня крутой, горячий, камча у тебя резвая! Ну ладно, бей, хочешь, еще бей! Твоя камча для меня исцеление. Молдоке говорил, что теперь тело мое не будет гореть в аду. О-о, да буду я жертвой твоей, беркут мой!
И только втайне Сурмакан мстительно думала о своих золовках: «Завертелась мельница, уж то-то вам радости, — смейтесь, смейтесь. Но придет и ваш черед: я вам покажу. У палки-то два конца!»
И действительно, еще не сошли синяки с ее тела, как она ловко «отомстила» мужу. Дело в том, что этим летом Керим, сын Отора, поставил свою юрту по соседству с Султаном. В умении бить жену Керим нисколько не уступал Султану и безжалостно избивал свою Кермекан. Еще с весны он крепко сдружился с Султаном и постоянно пропадал у него. Керим был общительный человек, любил повеселиться и часто шутливо заигрывал с Сурмакан. Они часами болтали, смеялись, а то начинали возиться и тузить друг друга. Молчаливая, замкнутая Кермекан подозревала в этом нечистое. При людях она молчала, а наедине пилила мужа упреками:
— Султану ты вроде как друг, а за глаза так и норовишь Сурмакан ущипнуть да обнять. Брось это, а не то опозорю тебя при всем народе!
— Эй, не болтай, дура! — кричал Керим. — Если жизнь дорога, замолчи…
Но Кермекан так просто не сдавалась. Слово за словом, и, как горный поток, обрушивала она на голову мужа брань и проклятья и не унималась до тех пор, пока досыта не отведывала камчи. Живя по соседству, Сурмакан хорошо знала отношения между Керимом и его женой и не только не жалела Кермекан, а, наоборот, осуждала ее. После каждого побоя Кермекан прибегала со слезами жаловаться. Сурмакан бросала на нее презрительный взгляд.
— Ишь, избалованная какая! — ехидно говорила она. — Что это за привычка ходить по аилу да жаловаться, что муж побил? Срам какой! Куда это годится? Ты перестань реветь и больше не ходи по соседям, не охаивай мужа. Дура, «женщина, имеющая овец, кушает курдюк, а женщина, у которой есть муж, получает палку». Вон уже все золовки поговаривают: «Что это Кермекан ходит по людям и жалуется на мужа? Какой позор, что за срам!»
Сурмакан, после того как ее жестоко избил Султан, не подавала другим вида, хотя сердце ее так и горело от горечи и обиды. В душу ее прокралась мысль: «Султан не стал бы меня так избивать, если б ему Кермекан не насплетничала… Вот он и озверел». Поэтому, когда пришел к ним Керим и, как всегда, стал позволять себе вольности, Сурмакан осадила его холодным взглядом: