— Ты болтай, да думай, что болтаешь, Сурмакан!
— Нет, это ты думай… Это ты, подлая, не оценила добра, он тебя на руках носил, как свою дочь, а ты опозорила его, ушла с каким-то бродягой Курманом.
На этот раз Батий не утерпела и крикнула ей в лицо:
— Твой почтенный, как пайгамбар, болуш не пара мне! Да на кой черт мне твой пайгамбар, если от его ласк и лед в душе не растает! А я нашла себе друга. Меня никто не совлекал, я сама ушла, сама полюбила!
— Вот то-то и оно: больно ты влюбчивая, разборчивая, куда уж там… Каковы вы, бессовестные, такова и жизнь нынче пошла… Знаем тебя: прикидываешься тихоней, а сама только и стреляешь глазами за джигитами…
— Да ты что привязалась ко мне, Сурмакан? Чего тебе надо от меня? Отстань! — проговорила Батий, стараясь успокоиться.
— Да ничего мне не надо! — отвечала Сурмакан, нагло посмеиваясь. — Только вот говорю, что повезло тебе: ты все мужей меняла, мало тебе их было, а теперь нет твоего-моего, под общим одеялом ледок-то твой растает…
— Вот и хорошо! — ответила Батий неожиданно спокойным тоном. — Значит, скоро твой муж будет моим.
— Это… это почему? — захлебнулась Сурмакан от негодования.
— А потому, что я видней тебя, красивей тебя, моложе тебя!
Для Сурмакан, которая считала себя самой красивой во всем аиле, это было страшным оскорблением. Она даже подскочила, словно ее укололи иголкой.
— Ах ты, срамота, и не стыдно. Язык без костей, вот ты и треплешься!
— А если так, то будь поосторожней! — ответила Батий. — Поменьше болтай и не задевай меня, а то возьму и отобью твоего Султана, останешься тогда ни с чем! — И насмешливо добавила: — Такие, как ты, в общине и в поварихи не сгодятся…
Аимджан-байбиче была глубоко возмущена тем, что молодки, нисколько не стесняясь присутствия старших женщин, продолжали бесстыдную ругань, она строго прикрикнула:
— Будет вам! Кто здесь сидит, люди или тени? Ну, думаем, посовестятся, утихнут, а они все больше и больше распоясываются! Если нас не уважаете, так побойтесь хоть бога! Замолчите! А мужей будете отбивать, когда построят длинные сараи и все вместе ляжете под одно одеяло… Вот тогда и покажете свою сноровку… — Аимджан-байбиче покраснела от стыда, опустила набрякшие, мягкие веки и срывающимся от гнева голосом добавила: — А пока придержите себя, наберитесь терпения, если совсем потеряли совесть! В хороших аилах молодки не ведут так себя, стыдно!
Этот древний обычай, когда старшие журят младших, казалось бы, должен быть понят как справедливый упрек. Так оно было и сейчас, но теперь молодые уже не просто беспрекословно подчинялись, как прежде, а по-своему оценивали советы старших. Старшие иногда могут тоже накричать понапрасну, поэтому в народе стали поговаривать, что молодки теперь пошли больно острые на язык, препираются даже со старшими, и многие объясняли это тем, что какова-де жизнь, такова и молодежь: не знают к старшим почтения, дерзкие, наглые. Байбиче Аимджан сейчас, как старшая, решила призвать к порядку забывшихся Сурмакан и Батий. Батий после ее слов притихла, но Сурмакан и не думала успокаиваться. Она уважала Аимджан, обращалась к ней всегда с почтительным «апа» и при встрече уступала дорогу. Аимджан думала, что кто-кто, а уж Сурмакан-то послушает ее, но пытливая, умная байбиче на этот раз ошиблась: Сурмакан бросила ей прямо в лицо:
— Если вы хотите порядка, то сначала усмирите этих хамок, которые отбивают чужих мужей. Усмирите их сначала!
— Да ты что, Сурмакан, в своем ли уме? — удивилась Батий. — Кто это у тебя мужа отбивает? Чем больше я молчу, тем больше ты наглеешь. Совсем уже взбесилась, сорвалась, как собака с цепи!
Стоит иногда шевельнуться маленькому камешку, как покатится другой, третий, глядишь, и обрушится с высоты обвал. Так и сейчас: Сурмакан глянула на Батий убийственным, презирающим взором и, уже никого не стесняясь, закричала во весь голос:
— Ах ты, зараза! У себя на голове верблюда не видишь, а у меня соломинку приметила! Это кто сорвался с цепи: ты или я? Еще ничего нет, еще только слухи, а она уже начинает отбивать чужих мужей! А что будет, если, не дай бог, завтра сгонят всех в общину, отберут скот и всех положат в большом сарае под одно одеяло?! Тогда уж ты первая, не стыдясь, выскочишь: «Я всех красивей, я всех видней!» Ведь тебе нипочем и старшие и младшие! Бесстыдная!
— Это кто бесстыдная, ты или я? — вскочила Батий и тоже закричала: — Разве не ты захлебываешься от сплетен и тарахтишь, как сорока: «Ведь это же сказал молдоке, ведь это сказал болуш-аке, ведь это говорили «большие, как горы», люди!»