— Что это творится с людьми: все злые, хмурые? Не пойму!
Он постоял еще немного и пошел домой.
X
При каждом удобном случае Калпакбаев наседал на Сапарбая, обвиняя его в политической неблагонадежности. Постепенно Сапарбая стали сторониться даже некоторые близкие его товарищи. Где бы теперь он ни выступал: в аилсовете, или на собрании батраков, или перед народом, его предложения отклонялись, но, несмотря на это, Сапарбай продолжал стоять на своем:
— Товарищ Калпакбаев, вы извращаете мои слова! Я не выступаю против сплошной коллективизации бедняков и батраков, но я хочу сказать, что у нас в горах условия сложные. Если мы будем неосмотрительны, мы можем отпугнуть народ, люди могут разбежаться из аила, и тогда трудно будет их собрать. Мы не имеем права не учитывать эти обстоятельства. Я еще раз повторяю: нам нельзя устраивать спешку, мы должны работать терпеливо и упорно!
— Садись! Вражеская агитация! — оборвал его Калпакбаев.
После таких слов уполномоченного уже никто не осмеливался выступать в поддержку Сапарбая. Самтыр тоскливо молчал, Осмон сидел опустив голову, и только Шарше, стараясь всячески угодить Калпакбаеву, выскакивал вперед:
— Ты, парень, когда бросишь мутить народ! Кто мы с тобой, чтобы не верить самому товарищу Калпакбаеву? Уважаемый товарищ Калпакбаев прибыл сюда не играть, не по своей прихоти. Его послали сюда из центра, возложив на него великую ответственность!
— Это и мы знаем! Не придирайся!
— В таком случае признай свою вину!
— Пусть признает тот, кто виноват!
На собраниях Сапарбай держался твердо, но наедине с самим собой его охватывали сомнения: «Может быть, я и в самом деле иду против политики партии? Может быть, я ошибаюсь?»
Эти сомнения не давали ему покоя. По ночам он не спал до рассвета. Переживая за сына, угрюмый и молчаливый, ходил отец. Мать стала слезливой, слезы не высыхали на ее глазах. Все это причиняло страдания Зайне, но она старалась не показывать вида и, как могла, шуткой пыталась ободрить мужа. Тяжело было у нее на душе, и все же Зайна находила в себе силы, чтобы приласкать его, приголубить. В такие минуты нежность переполняла сердце Сапарбая, и он говорил ей:
— Спой что-нибудь, Зайнаш!
Она не отказывалась, пела приятным, мягким голосом:
Сапарбай задумчиво слушал песню, положив руку на плечо Зайнаш, с нежностью гладил ее шею, а иногда и сам подпевал, но большей частью слушал молча, глубоко задумавшись.
Если жена пыталась развеять тяжелые переживания мужа своей женской лаской и теплотой, то мать, страдая за сына, готова была всем пожертвовать ради него, принять на себя все его горести и неудачи, отдать за сына свое материнское сердце. Не сводя с него печальных глаз, она говорила дрожащим, срывающимся голосом:
— Сын мой, не заставляй болеть материнское сердце, будь таким же бодрым и веселым, как всегда!
Сапарбай на это пытался отвечать смехом:
— Да что ты, мать, я такой же, какой был!
— Нет, ты не такой стал, сын мой.
— Ну а что ж, мне радоваться, что ли, если мою чистую душу считают черной?!
— Ну и пусть считают. Лишь бы ты сам был чистым!
— Нет, я не могу с этим мириться, Или я докажу свою правоту, или пусть буду виновным! Пусть тогда накажут меня!
От этих слов сына мать еще больше пугается, глаза ее наполняются слезами, и она, едва удерживая прыгающие губы, говорит:
— Не надо, сын мой, послушай нас. Если этот окаянный Калпакбаев называет тебя апартунусом, — не спорь с ним, — согласись, что ты апартунус. Что ты потеряешь от этого! Чем нести наказание, лучше будь живым и здоровым возле родной матери. Подумай о нас, о старом отце, о своей молодой жене. Да сохранит тебя бог от разлуки с нами! При теперешней жизни и простой человек будет жить не хуже начальников. Да не ходи ты, ради бога, в эту канцелярию, возьми в руки кетмень и работай себе, пусть ты будешь «черным дехканином». Отдай ты этому Калпакбаеву и начальничество и апартунуса, пусть он все возьмет себе… Оставь его, сын мой, не связывайся!
Теперь Бермет с обостренным, болезненным материнским вниманием следила за каждым шагом сына, за каждым выражением его лица. Если он был хмур, то и она хмурилась. Если он не спал, то и она не спала. «О бедный мой сын, и зачем тебе надо было связываться с начальством! Измучился ты, извелся!» — думала мать. Сама Бермет тоже пожелтела, осунулась, с трогательной заботливостью она приберегала для него все лучшие куски. «Кушай, пока горячее!» — приговаривала она и сама приносила чашку, держа ее трясущимися старыми руками. Из уважения к хлопотам и заботам матери Сапарбай делал вид, что кушает, и незаметно переходил к чтению книги или газет.