Он ответил: «Я тот сокол, который вырвет тебя из когтей старого беркута. Если изменю слову, пусть покарает меня дух моего могучего предка Батыра! Да будет проклято твое имя, если ты откажешься от своих слов в тот день, когда будет решаться наша судьба!»
Саадат вел тайные приготовления, собирая вокруг себя людей, которые могли ему пригодиться в нужный момент. Используя положение председателя аилсовета, он решил привлечь на свою сторону и закон. На этот раз Саадат прикрывался лозунгом о равноправии женщин.
— Советская власть широко открыла перед женщинами все пути, — кричал он, выступая на специально созванном общем собрании. — Мы хотим, чтобы женщины покончили с темнотой, чтобы они пользовались своими правами наравне с мужчинами. Но в нашем аиле много родителей, которые держат своих дочерей и невесток взаперти, воспитывают их по старинке. Кто не будет пускать в Красную юрту девушек и келин, заставляя их только готовить пищу и мыть котлы, против того мы примем крутые меры. Штрафовать будем.
Со всех сторон раздались одобрительные возгласы:
— Правильно!
— Власть открыла школы! У тех, кто не пускает своих детей учиться, темная совесть.
— Довольно с нас и того, что сами мы темные, пусть хоть дети наши учатся!
Слово взял Сапарбай.
— Речь сейчас идет не о детях, хотя некоторые действительно не ходят еще в школу, — начал он с чуть заметной улыбкой. — Беда со взрослыми. Они говорят: «На что нам учеба в старости?» Больше того, родители не пускают в ликбез своих дочерей и невесток. Они не понимают, что неграмотный человек станет помехой строительству социализма.
— Будь ты неладен, Сапаш! — вскочил Соке и, торопясь, словно кто-то гнался за ним, заговорил: — Вы, молодежь, хотите во всем обвинить нас. Если я, не учась в школе, хочу быть помехой социализму, пусть покарает меня наша власть. Я готов каждый день ходить в Красную юрту, да ничего не получается с учебой. Помнишь, Сапарбай, как ты сам учил меня? Ты заставил сказать: «А-а» — я сказал «А-а», ты говорил «Бэ» — я тоже сказал «Бэ». Но у вас еще есть какое-то «Сэ-э». Этого я не мог повторить, язык не подчинялся. Хотел громко сказать «Сэ-э», но старые зубы не могли устоять, я тебя слюной обрызгал. Тогда я сказал себе: «Брось это дело. Я никогда не видел учеников, слюни которых во время чтения летели на муллу». И перестал ходить учиться. Если я виновен, то готов ответить за это. О дочери или невестке не буду говорить, у меня их нет. Если бы была хоть одна, я сказал бы ей: «Иди, учись». Вот как!
— А старуха твоя? — крикнул кто-то.
— Теперь старуха сама себе хозяйка, — ответил Соке, смеясь. — Она говорит: «Если твой болтливый язык не подчиняется и ты не можешь сказать: «Сэ-э», как может подчиниться мой язык?» Я боюсь настаивать, еще исцарапает мне лицо на старости лет.
— Ясно, Соке не может своей старухе как следует приказать…
— У нас же теперь равноправие.
— Где у вас совесть? — крикнул Шарше, вскочив с чурбана, на котором сидел. Одет он был в крашенный ивовой корой желтый полушубок, сшитый из плохо выделанной заскорузлой овчины, громко шуршащий при каждом движении. Из того же материала были «солдатские», как их называли в аиле, брюки; они горбом топорщились на коленях. Но Шарше не обращал на это внимания. Откинув назад полы своего полушубка, засунув руки в карманы «солдатских» брюк, гордо выпятив грудь, он сердито продолжал:
— Вы тут говорите «свобода», «свобода», а совесть в сундук спрятали? В тысяча девятьсот семнадцатом году товарищ Ленин сказал, что бедняки, свергнув царя, должны строить социализм. А когда нашим людям сегодня говорят, чтобы учились, так они ссылаются на старые зубы, надвигают шапки на глаза и сидят по своим юртам сложа руки. Посмотрите, кто у нас все еще ходит в начальниках! Сыновья баев. Учатся тоже они…
— А ты что предлагаешь? — перебил Саадат. — По-твоему, дети богатых не должны учиться?
— Пусть не учатся! — Шарше бросил гневный взгляд на Саадата. — Советская власть открыла школы для бедняков. Дети паразитов-богачей не будут строить социализм, сколько бы ни учились. У них свои интересы.
Раздались голоса:
— Как же не учиться байским сынкам, когда богатство в их руках?