— Э-эх, да какая от этого польза нам с тобой?
Соке, как бы недопонимая, о чем идет речь, досадливо пожимает плечами:
— Ну что это за разговоры, дорогая…
Тут уж Умсунай теряет терпение:
— Так уж ты ничего и не знаешь! Паши, бедняга, трудись, а семена где возьмете на столько земли? Ходите, клянчите по пуду, разве же это дело? А то, что собрано, то председатель на муку мелет…
«О боже! — как всегда, удивляется Соке. — И откуда только она, сидя дома, узнает обо всякой всячине!»
Но, сидя дома, Умсунай не теряет времени даром, а всегда настороженно прислушивается ко всем разговорам и слухам. Вот ведь придет, скажем, соседка, за огнем и тут же коротко обмолвится.
— О дорогая джене, что ни день, то не легче! — пожалуется она. — Разорит нас артель: ничегошеньки — ни веревки, ни мешка не оставляют дома. На лето приберегла пуда три пшеницы, так и то пристали, как с ножом к горлу, дай и дай на семена… Пришлось половину отдать…
Умсунай в свою очередь тоже припомнит о веревке, которую отвез Соке в артель:
— О соседушка, что и говорить… Беда прямо… И у меня старик ничего не оставляет дома, все тащит в артель. Сколько ни говори ему, дурню, а он все свое. А не то бы, слава богу, скотинка у нас была, повременили бы хоть этот год, жили бы себе, как другие умные люди… Да где там, он и слушать не хочет. Сам разоряет свой дом, ну куда это годится!..
До ночи томится Умсунай, столько досады и обиды накипает в ее душе, что, как только Соке заявится домой, она всю ночь напролет пилит его:
— Умные люди вон готовятся к кочевке на джайлоо. Хоть одно лето вольготно поживут в свое удовольствие, а тебя шайтаны носят неизвестно где. Думаешь, легко мне смотреть, как соседки с утра до вечера латают кошмы юрты, готовят для вьюков арканы, а мужья их мелют на мельнице муку, ездят на базар за покупками или строгают колья для скотины. Все они, от мала до велика, готовятся к кочевке. Еще с зимы откормили на забой ягнят и валушков, на джайлоо в этом году будет шерне. Женщины только мечтают о том, как бы побыстрей добраться до прохладного джайлоо, чтобы пить кумыс и ходить по гостям. А ты на старости-то лет ума лишился, болтаешься весь день, как приблудный кобель, будто тебе больше всех надо…
И особенно обидно становилось Умсунай, когда кто-либо упоминал о том, что даже последний из последних бедняков, Иманбай, и тот собирается отвезти пяток своих кур во главе с большим рыжим петухом пастись на джайлоо. Испепеляющая досада схватывала тогда спазмой ее горло, и Умсунай хрипела от удушья:
— О-о, что значит — отстать от других! Или мы последние бедняки… Оставайся, старый дурень, в артели своей сам, а я оседлаю гнедого и уеду одна на джайлоо, уеду, вот посмотришь.
Сегодня Соке еще позднее, чем обычно, вернулся домой и не успел ступить на порог, как Умсунай уже набросилась на него:
— Ну, заявился! Уж лучше бы глаза мои тебя не видали… Да где ты мотаешься, ради чего? Или сатсиал тебя за это пошлет в Мекку?
Соке сразу пришел к выводу, что сегодня, пожалуй, и не стоит даже оправдываться — уж очень зла жена. «Лучше промолчу!» — стоически решил он. Но не тут-то было, молча тоже не угодишь.
— Ты почему молчишь, а? — нашла случай упрекнуть его Умсунай. — Или это я заставляю тебя мотаться в седле с утра и до ночи? Ишь работничек какой нашелся!
— Дай чего-нибудь испить, дорогая, а потом будешь ругать!
— Вон как! — язвительно усмехнулась старуха. — Квасу, может, захотел… Так что же эта окаянная артель не позаботится даже о квасе, а? А ведь обещали горы золота, куда там, держи подол шире… Если артель так сильна, то почему не зарежут на горячее питание кобылу, не нажарят боорсоков мешка два-три, не заквасят квасу, да так, чтобы всем досыта напиться, а? Э-эх, вы! Чего от вас ждать, побираетесь по дворам, веревки и мешки просите… Куда уж… Жди от вас…
Соке между прочим не особенно рассердился на старуху. «Пусть, пусть: покричит, изольет все, что на душе, легче ей станет!» — думал он и старался быть спокойным, но все же на душе у него было как-то мрачно и неуютно. Соке даже приподнял фитиль семилинейной лампы, словно это могло чем-то помочь.
Джипар весь этот вечер готовила уроки. Ей было жаль отца. Она сердито надула румяные щечки и гневно посматривала на мать, как бы говоря: «Ах, эта мама… Ну, когда она перестанет… Весь день только ругается и ругается».
Корова к этому времени уже отелилась. За два удоя молока набиралась полная кастрюля, что стоит на подоконнике. Сейчас в этой кастрюле почти до краев был цельный айран с нетронутой пленкой каймака. Умсунай уже несколько раз поглядывала на эту кастрюльку, намереваясь налить старику айрана, но всякий раз, поддаваясь мстительному чувству обиды, откладывала, думая: «Пусть обождет немного, будет знать, как носиться до ночи ради этой чертовой артели!» И когда Джипар подбежала к окну, чтобы налить отцу айрана, Умсунай осадила ее: