Сел, написал «Хелоу, предки», в смысле: «Здравствуйте, папа и мама» и остановился. О чем писать? О Наташе, о Свете, о смерти капитана Радостина, о победах и забитых шайбах. Нет. Там родители с ума сойдут. Мать сойдет. Отец только посмеется и скажет, хлопнув огромной ладонью по их чуть колченогому столу: «Наша порода. Фомин растет».
Потому ничего про женский пол писать не стал. Вот про то, что их с Вовкой Третьяковым поселили в одну комнату в очень хорошем общежитии, написал, про то, что купили чайник и сковороду, стаканы и даже заварочный чайничек. Добавил, что комендант кастрюльку выдал, вот только что в ней картоху варили. Чтобы мать не паниковала, а отец, грозно глядя на нее, не спрашивал, а деньги у него откуда, приврал, что выдали ему и Третьякову стипендию от общества «Динамо». Передал привет Мишке. Куцее письмо получилось, почти телеграмма. Опять задумался, что добавить. Не про погоду же?
Решил потрафить матери и написал, что кормят их еще дополнительно в столовой при заводе и даже шоколад в буфете дают, но он постоянно вспоминает ее пирог с рыбой, который она сделала после возвращения с рыбалки у деда.
Чуть лучше. Уже половина страницы. А, добавил, что ничего у него не сломано и не болит, и только что матч со «Спартаком» выиграли, и он три шайбы забросил, о чем, возможно, в «Советском спорте» напечатают.
Всё. Выдохся. Попрощался и, сложив письмо, засунул в выданный матерью конверт.
Заснул быстро. А вот сон был плохой. Нет, сон был хороший. Он играл в хоккей за «Динамо» с ЦДКА, и их команда побеждала, но тут Бобров забросил шайбу и счет сравнялся. И тогда Вовка пошел на сольный проход. Он применил мельницу против Анатолия Тарасова, опрокинув его на лед. Классным хитом врезался в Боброва, отшвырнув того к борту, а потом подъехал к воротам и вынул за плечи из них вратаря ЦДКА Валентина Григорьева. А потом, спокойно насвистывая, медленно-медленно закатил в пустые ворота шайбу.
Проснулся от свиста. Третьяков встал пораньше и делал зарядку. Рука еще перебинтована. Палец заживал медленно. Махал руками и насвистывал. Вот к чему этот дурацкий сон? Начал одеваться для похода к удобствам и понял вдруг, что сон нужный. Нет, не надо легенд опрокидывать. Через месяц пожалуют чехи. И они начнут применять против наших вот эти самые приемы, разрешенные в канадском хоккее, а наши судьи будут их удалять за грубую игру, а потом русские озвереют и в ответ на якобы грубость чехов начнут грубить по-настоящему.
Ну, ладно, вот есть теперь напоминалка из прошлого-будущего, и что делать ему, учить судей правильно судить матчи, по правилам, а не по справедливости. Это не добро и зло, это такая игра. Есть у соперника шайба и можно против него силовые приемы применять, нет, и это нарушение правил и грубость. В настоящее время ни мельницы, ни хиты никто правильно делать в СССР не умеет. Он тоже не великий спец, нужно потренироваться и повспоминать далекую-далекую молодость.
Поговорить с Аполлоновым? Нет. Вот тут точно нельзя. И так светится уже не первый раз, не зря тот вопросы задает, ты, мол, точно семиклассник? С Чернышевым говорить тоже нельзя. Перебор, добиться бы от него, чтобы тот осознал нужность и важность частых замен. Вот и получается, что сон вещий, и ему надо валить именно Тарасова и Боброва, чтобы эти супертренеры будущие на себе преимущество силовой игры прочувствовали. Только бы еще понять, а зачем он на вратаря напал. Этого никакие правила не допускают.
– Вовка, ты не забыл, сегодня на стадион нужно к восьми, форму приедут замерять, – вывел его из задумчивости Третьяков.
Фомин глянул на будильник. Половина седьмого. Действительно, пора собираться.
Замерили. Как там, в «Истории рыцаря»: «Ты был взвешен, ты был измерен и был признан никуда не годным». «Мене, текел, фарес». Из иврита ветхозаветного. Последнее лишнее. Тетечка с дядечкой сняли с четырнадцати человек все размеры и остановились перед Вовкой.
– А вы зачем здесь, молодой человек. У вас ведь есть защита, – подергал себя за пейсы Гершель Соломонович. Хотел подергать. А может, и не хотел, может, хотел затылок почесать. Что и проделал. Почесал со скрежетом.
– Так-то нечестно будет. У всех будет из дельта-древесины легкий комплект, а у меня из железок тяжелый.
– И это вы говорите о честности, ой, вей, куда катится мир. Да на вас лучшая форма в СССР.
– Постойте, – Вовка приостановил собирающего оставить собеседника разговаривать в одиночку, главного спортивного изобретателя страны, – Гершель Соломонович, ведь правда, нечестно.
– Это была шутка, молодой человек. Ваши размеры у нас есть, вы, надеюсь, помните, что мы два дня изучали ваши рыцарские доспехи.