— Если ты не соучастник, то почему не доложил в полицию? — спокойно спросил я. — Зачем врал?
— Чтобы защитить Хлою и Катти, конечно же, — так же спокойно ответил Майкл и сел рядом со мной на диване. У нас больше не было сил злиться и кричать друг на друга. Он устало откинулся назад, вздохнул, сложив руки на животе, и уставился в потолок. — Честно говоря, у нас был уговор. Если ты доживёшь до больницы и поправишься, то я должен был сделать всё, чтобы ты вернулся в Нью-Йорк, где они бы на тебя снова напали.
Я не мог в это поверить. Вот же ты сукин сын! А я же тебе верил, верил!
— Но, видимо, что-то случилось, и им пришлось с тобой повременить. — Майкл замолк, но потом неожиданно и, как всегда, заразительно засмеялся. — А ведь если так подумать, — сквозь смех говорил он, — то, получается, твоё расследование спасло тебя.
— Только жизнь мне изрядно подгадило, — ухмыльнувшись, добавил я.
— Да, это точно.
Мы оба бурно засмеялись.
И замолкли.
— Знаешь… — начал Майкл, — в нашей жизни всегда много неприятного бывает, но я всегда старался относиться к этому с лёгкостью. Уволили с работы? Повод найти новую и получше прежней. Стали напряжённые отношения с друзьями? Можно найти кого-нибудь нового — раз в жизни живём, нечего за одних и тех же людей постоянно цепляться. Сломал руку, пока катался на коньках? Ничего хорошего в этом нет… но зато бесценный жизненный опыт. В нашей жизни должны быть и хорошие, и плохие моменты, как будто маятник качается из стороны в сторону — иначе жизнь будет неинтересной, скучной и блёклой. Понимаешь? Стабильной и всё время ровной. Это как… как линия на кардиомониторе: пока она бегает туда-сюда, ты живой, а когда она станет прямой, то всё, ты труп… — Майкл снова засмеялся. — Красивое я сравнение придумал, да?
— Хах, ну да… — выдавил из себя я.
Чувак, над чем ты смеёшься? В этом же вообще ничего смешного нет.
— Но то, во что мы вляпались… — продолжил он, резко перестав смеяться, и тяжело вздохнул, — это, конечно, полный пиздец.
***
Я лежал в темной спальне, укрывшись одеялом с головой, но даже так слышал еле уловимое, неразборчивое бульканье голоса Майкла. Он разговаривал с Хлоей. То, что он расстроился и пал духом было видно невооружённым глазом: сказал, что нам скоро обоим конец, и, взяв телефон, набрал номер Хлои. Захотел впервые за всю прошедшую неделю услышать её голос, дать ей выговориться и, возможно, сам что-то рассказать. Я не собирался подслушивать их разговор, поэтому пошёл спать, но перед моим уходом Майкл посоветовал мне тоже позвонить кому-нибудь близкому.
Только кому?
Кому можно было бы позвонить и… не знаю, просто поговорить ни о чём? Разговоры с кем сделали бы меня хоть чуточку счастливее, несмотря на весь тот пиздец, который со мной происходит?
Нэнси и Генри не в счёт — они, конечно, мне почти как семья, но мы не настолько близки, насколько бы этого хотелось, — а Артур… честно говоря, я теперь уже даже не знал, что сказать о нём.
У меня не было такого человека. Больше не было. К сожалению.
Я невольно коснулся большого пальца руки. Черт. Сколько месяцев уже хожу без кольца, но всё никак не привыкну, что его у меня уже больше нет, — всё время кажется, что чего-то не хватает, чего-то очень важного и так необходимого…
Я четыре года на большом пальце носил кольцо — обычное дешманское кольцо, которое даже на большой палец мне было великовато и часто красило кожу. Ещё и обручальное вдобавок. Иронично, что я никогда не тяготел украшать себя всякими кольцами и уж тем более ни на ком не женился, но это кольцо — то немногое, что осталось мне после действительно дорогого и близкого мне человека.
Мои родители развелись, когда мне было десять лет. Не скажу, что это была прям трагедия, но и ничего хорошего от этого тоже не было; они просто устали друг от друга и разошлись как в море корабли: папа довольно быстро завёл новую семью, потому что у него наверняка была любовница, а мама хоть и пыталась найти себе кого-нибудь, но так и не нашла и по итогу спилась и стала наркоманкой. Я жил сам по себе. Поначалу она часто срывалась на меня по поводу и без — я тогда целыми днями гулял на улице, чтобы не попадаться ей на глаза, — а потом вовсе перестала обращать на меня внимание. В то время я и познакомился с Артуром, и мне было ни так одиноко… пока он не уехал.
Я остался один. Причём во всех смыслах этого слова.
Маму вскоре лишили родительских прав, папа погиб в автокатастрофе, а его новая семья отказалась принимать меня к себе, да я и сам, честно говоря, этого не хотел и был бы больше рад оказаться во временной семье. Так и случилось.
Я попал к Ребекке, у которой и без меня было уже четыре приёмных ребёнка. Она была бесплодной, поэтому вот уже сорок лет заботилась о таких, как я, — у неё даже грамоты в честь этого были. А ещё куча благодарностей за волонтёрство и благотворительность, — это была её страсть и обязательное мероприятие чуть ли не каждый день в неделе, но развить во мне столь же необъятное и неиссякаемое милосердие у неё не получилось.
Благодаря Ребекке я и познакомился с Джеком. На тот момент он был её самым старшим иждивенцем и уже через пару лет стал полностью самостоятельным и начал жить один. Но даже тех нескольких лет мне было достаточно, чтобы привязаться к нему. Он был по-настоящему крут. Он тот тип людей, которые будут бодры и веселы, даже если полмира стёртся с лица Земли, вокруг вспыхнет апокалипсис и вообще мы все однозначно умрём. Сначала меня это дико бесило. Я не понимал — ни тогда, ни сейчас — как можно быть настолько непробиваемым.
Однажды Ребекка рассказала мне, что Джек в детстве неудачно упал с велосипеда, когда ехал с крутого холма, повредил позвоночник и год лежал в постели, — она говорила это с такой гордостью, что я сидел в полном ступоре и не понимал, чем ту вообще можно гордиться. «Зато я научился неплохо рисовать и программировать», — объяснял мне потом Джек. Собрался художником стать. А то, что ещё чуть-чуть, и он мог бы на всю жизнь оказаться прикованным к постели его вообще не волновало? В общем, Джек был достаточно странным и, возможно, слегка бестолковым, но его простота завораживала.
Он был достаточно творческим человеком: и правда очень красиво рисовал — особенно портреты, — умел играть на гитаре и пианино и даже неплохо пел. Он не знал, кем хотел быть по жизни, поэтому пробовал абсолютно всё: дайвинг, прыжки с парашютом, шахматы, бокс, даже балет, который, правда, резко ему разонравился после месяца тренировок.
Однажды ему захотелось стать певцом и выступать на сцене перед толпами поклонников, освящённым лучами софитов. Прямо так и сказал. Хочу, и всё тут. Но ему нельзя было просто начать что-то делать — ему обязательно нужен был талисман для успехов в начинаниях. У него этими талисманами вся комната была завалена: счастливая кисточка для рисования, счастливый набор шахматных фигур, счастливая маска для дайвинга, счастливое то, счастливое сё, а для балета он отрыл счастливую розовую балетную пачку. И он его нашёл, этот счастливый талисман. Купил кольцо, возможно, даже ворованное, у какого-то мужика, который уверял, что это кольцо самого Майкла Джексона — а Джек был его поклонником и даже не сомневался в подлинности и «счастливости» нового талисмана.
Как ни странно, мечта Джека начала потихоньку исполняться: он сочинил и записал песню, даже пару раз выступал на сцене. Но это ему давалось нелегко. На всё нужны были деньги. Дни напролёт он работал, чтобы набрать нужные суммы, а ночами репетировал песни. Я хотел ему помочь, поэтому часто работал с ним на пару в грузоперевозках — именно он и познакомил меня с Нэнси и Генри — и всю свою заработанную долю отдавал ему. Только этого всё равно было мало.
Джек работал, работал, работал — даже когда простыл, всё равно работал, плевав на здоровье. Он всего лишь слегка простудился, когда в декабре внезапно наступили сильные холода, но всё закончилось тем, что он слёг в постель с воспалением лёгких. И умер.