…Остановился мужик, глядит, рот разиня. Толкают его со всех сторон… Тот толкнет, другой толкнет. Стоит мужик, словно мертвый… «Эх, думаю, аль цапнуть?..» Напер, взял на него сзади, а тут с боков бабы какие-то… «Посторонись, говорю, земляк!..» А сам руку в карман… сразу ущупал кисет… Вытащил!..
Ладно… Сунул кисет вот сюда, под фартук, отошел… Трясется все нутро у меня, истинный господь! Индо самому страшно… «Выпить, думаю, теперь? Нет, постой, дай погляжу, что мужик делать станет…» Постоял, постоял мужик около сажалок, пошел… Я за ним… Думаю: «Что будет?» Вот подошел он к трактиру. Лошадей у коновязей много стоят привязаны… Подошел мужик к телеге одной… А в телеге, гляжу, баба сидит… Пожилая уж баба, не из молодых. Стали они разговаривать… Слышу я, говорит он: «Продал, говорит, Настасьюшка. Лишились своего сокровища. Вот эту бы, говорит, шкуру не жалко. Да что за нее дадут-то?..» «За много ль?» — баба спрашивает. «За четыре, говорит, красных да пятишник. Купляем таперича кое-что, да и ехать… Слезай, говорит, пойдем, чайку попьем, закусим малым делом… На деньги-то!..» Полез это в карман… пошарил, пошарил… нету!.. Полез в другой, пошарил, пошарил… нету! «Ишь ты, говорит, сунул кисет… забыл второпях-то куды… Должно в портках!»… А сам на бабу глядит, и вижу уж я: испугался. Полез в портки, — нету… полу ощупал, — нету… разулся, — нету… Сидит на земле… сапог в одной руке держит, рот разинул, глядит на бабу… А глаза страшные, расстрашные стали… Сидел, сидел, да как взвоет: «Украли, украли, украли!» Индо жуть у меня по телу прошла!.. Баба с телеги кубарем… Завыла путце его… Ну, народ тут. Обступили их, то, се… Кто жалеет, кто смеется… Ругают: «не зевал бы», «на то и щука в море, чтобы карась не дремал», «дураков бьют» Знаешь ведь, как народ-то: чужую-то беду, мол, руками разведу. Чужой-то беде человек рад. Иной будто и жалеет, а сам про себя рад… Очумел, вижу, мой мужик с горя, ревет белужиной. Чуть волос на голове не рвет. А баба, та так по земле и катается… Полиция подошла: «Что такое? Разойдись!» Ревет мужик… «Говори толком, чорт, что такое?» Сичас это его для вразумления селедкой хлоп по рылу… У нас просто насчет этого: съешь за милую душу… «Налакался, чорт, орешь!..» В часть его потащили, протокол… то, се… как дело было? Волынка известная!.. Ну, сделали, что надо, отпустили мужика. Иди, мол, со Христом, а мы уж найдем… Ну, отлично!.. Все это я, Павлыч, слышу и вижу… Деньги здесь, под фартуком… держусь за них. И не знаю, как тебе сказать, а только… вроде как бы в груди у меня трепыхает что… вроде, как бы отрыжка. А в горле щекотно… «Эге! — думаю, — вот оно дело-то!» Жалко мне, Павлыч, мужика этого с бабой до смерти стало!.. Кипит во мне сердце!.. Как бы, думаю, сделать, — назад отдать!