— Оставь эту леди в покое, парень! Не то тебе придется иметь дело со мной.
Пока Гарт прятал свой драгоценный «Ролекс» в карман и поднимал руку, чтобы как следует размахнуться, Лайэм Тернер успел нанести ему сильнейший удар головой в лицо. Завязалась драка. Поначалу Одетта собиралась позвать кого-нибудь на помощь, но потом поняла, что ей хочется одного: убраться отсюда как можно дальше.
Когда из шатра выскочил наконец Джимми Сильвиан, разнял дерущихся и осмотрелся, его взгляд выхватил из темноты удалявшуюся фигуру женщины в голубом платье. На фоне непрерывно сыпавшей с темного неба снежной крупы она показалась ему особенно хрупкой и беззащитной.
Вместо того чтобы идти через поместье, Одетта побрела по дорожке, которая, как она считала, напрямую выводила к деревне. Идти на каблуках было неудобно, поэтому туфли ей сразу же пришлось снять. Ноги у нее мгновенно промокли, а еще через несколько минут стали холодными, как ледышки, и занемели. Стояла такая темень, что она несколько раз теряла направление, сворачивала на обочину и утыкалась в живую изгородь.
Дойдя до развилки, Одетта в недоумении остановилась. Не зная, куда направить свои стопы, она после минутного размышления свернула налево, решив неукоснительно держаться левой стороны, как делала это в детстве, выбираясь из лабиринта в Луна-парке. Продолжая брести в избранном ею направлении, она через какое-то время, показавшееся ей вечностью, подошла к огороженному забором абсолютно темному зданию и поняла, что перед ней Дейтон-менор — прежнее обиталище семейства Ситтон. Деревня находилась в противоположной стороне, и до нее было не менее получаса ходьбы. Все объяснялось просто: она пошла не по той дороге, и теперь ей предстояло возвращаться.
Избитые об острые камни и коряги ноги Одетты превратились в сплошную рану, и каждый шаг давался ей с огромным трудом. Это не говоря уже о том, что она насквозь промерзла, безмерно устала и ее начало клонить ко сну. Двигаясь рывками, как заводной манекен, она отправилась в обратный путь и ценой неимоверных усилий снова добралась до развилки. Тут ей захотелось присесть на кочку и немного подремать. Сон властно звал ее в свои объятия, предлагая сладостное отдохновение в награду за перенесенные испытания.
Она опустилась на землю, прислонилась спиной к живой изгороди и, склонив голову к груди, прикрыла глаза. По этой причине она не увидела, как по дороге заметался свет фар подъезжавшего автомобиля, а звук его мотора услышала только в последнюю минуту — все звуки доносились до нее как через вату. За рулем дряхлого «Форда Зефира», принадлежавшего Феликсу Сильвиану, сидел его старший брат Джимми. Он едва не проехал мимо Одетты — в свете фар ее голубое платье почти сливалось с присыпанной снегом живой изгородью, у которой она сидела.
Сдав назад, он выскочил из машины и подбежал к Одетте. Она была холодна, как мрамор, и едва могла говорить.
— Это ты, Калум? — пробормотала она после того, как он с силой потряс ее за плечо. Волосы у нее были припорошены снегом, а ресницы покрылись инеем и походили на мохнатые паучьи лапки.
— Нет, это Джимми, — ответил Сильвиан, поднимая ее с земли.
Ноги у Одетты так заледенели, что почти не сгибались в коленях, поэтому Джимми стоило большого труда устроить ее на заднем сиденье автомобиля и закрыть за ней дверцу. Когда Джимми затаскивал Одетту в машину, юбка на ней задралась, и он увидел у нее на бедрах желтоватые пятна старых кровоподтеков.
— Что смотришь? — напустилась на него Одетта. — Не знаешь, что это такое? Ну так я тебе скажу — это следы от занятий продвинутым сексом двадцать первого века! Неприятное, знаешь ли, занятие, а главное — болезненное.
В салоне древнего «фордика» было относительно тепло, и Одетта постепенно стала оттаивать — в прямом, так сказать, и переносном смысле. Во всяком случае, вырывавшиеся поначалу из ее уст малопонятные, несвязные фразы стали трансформироваться в более осмысленные.
— Я остановилась в гостинице «Корона», — пробормотала она, растирая онемевшие от холода ноги. — Это в деревне. Рядом с церковью.
Джимми уже было решил, что она начала приходить в норму, но стоило ему покатить в сторону деревни, как у Одетты снова началась истерика. Ее хриплые, надрывавшие душу рыдания напомнили ему стенания льва, только в голосе Одетты было еще больше горечи и безнадежности, чем у одинокого африканского хищника.
Впрочем, когда Джимми подъехал к гостинице и выключил мотор, Одетта неожиданно замолчала. Как радио, у которого кто-то выдернул шнур из розетки.