В Нальчике подвернулась машина на Тбилиси, но, доехав до Орджоникидзе, она сломалась. Шофер пошел искать запасные части и возвратился только утром. На Крестовый поднимались медленно - машина очень плохо тянула...
Лишь в полдень я оказался у Мишиного дома в Тбилиси.
"Так это ты, Иосиф? - сказала, открывая мне дверь, Мишина жена Като. А я думала, Миша опять вернулся. Он два раза возвращался, надеясь увидеть тебя. А теперь это ты..."
Я позвонил в аэропорт и узнал, что Миша уже в воздухе.
Конечно, я мог его разыскать по телефону в Москве. Но что бы я ему сказал? Мне надо было сказать ему твердо: "Не езди туда! Поедем сразу на Памир, и я сам буду держать твою веревку!" Но разве я мог так сказать?
Я не мог ему так сказать, потому что Слава Онищенко, с которым он отправлялся в Италию, отличный альпинист, а мое желание лично охранять Мишину жизнь было не более чем мое желание...
Потом уже обо мне написали такие слова: "...его опыт и нюх солдата вовремя сдерживали экспансивного Хергиани..." Не знаю, верно или нет, но написано это было уже потом.
За два дня до отъезда из Тбилиси через Москву в Италию Миша случайно на улице встретился с Жорой Бараташвили. И сказал ему: "Если бы организовать в Сванетии Всесоюзную Школу Альпинизма, такую же, как Национальная школа Альпинизма Франции! А то в альплагеря приезжают работать инструкторы в свой отпуск или по специальным освобождениям. А немногие инструкторы-профессионалы не поставлены как следует в обществе. Они переходят из лагеря в лагерь, а зимой пристраиваются кто куда. Разве при такой жизни будет высокий профессиональный уровень? Я много понял. Это не должно уйти со мной. Иначе зачем я ходил? Сейчас съезжу в Италию. Потом мы сделаем самую большую стену. Потом принесу Илико на родную землю и оставлю большой альпинизм..."
Он не в первый раз говорил, что оставит большой альпинизм. Быть сильнейшим альпинистом это не шутка! Миша был одним из сильнейших, и это требовало напряжения всех сил у всех на виду. Свернуть с этого пути он уже не мог. И виноват ли кто-нибудь, что так бывает? Я не знаю...
Миша погиб в Доломитовых Альпах в Италии, на стене Су-Альто. Взяли ее впервые два француза. Фамилия одного из них Габриэль. А Мишин дядя Габриэль Хергиани погиб перед тем в горах - выстрелил из ружья на охоте, и лавина сошла на него. Вот Миша и попросил Славу Онищенко сходить именно на Су-Альто. Я ни в чем не виню Славу (и речи не может быть), но если бы я там был, то, наверное, решил бы идти на двух веревках, а две веревки камень не перебьет...
Слава видел, как Миша летел вниз, собравшись, и ждал рывка веревки. Рывок последовал, но слабый. Миша продолжал падать...
"...Люди с веранды альпинистского отеля, следившие за восхождением, видели, как падал один из лучших альпинистов планеты, всю жизнь стремившийся вверх. Ничего они не могли сделать.
Еще проявило потрясающую оперативность итальянское телевидение, сообщившее о гибели "знаменитого Хергиани" чуть ли не в тот момент, когда тело его упало с высоты шестисот метров..."
Много раз я перечитывал эти слова, сказанные моим бедным другом Олегом Куваевым. Он сам погиб еще до того, как его слова о Мише прочли миллионы людей. Доброе и горячее сердце Олега не выдержало слишком сильной работы на самой большой стене напряжения чувств. Он умер, написав замечательный роман "Территория". Я видел, как он работал на камне под шум реки Баксан недалеко от моего дома - это была работа без страховки.
Не случайно только Олег так сильно смог написать о Мише - оба они смогли по-настоящему жить и умереть.
Может быть, альпинист и писатель и не должны доживать до старости?
Слава вытащил обрывок веревки и остался стоять один на стене. Он простоял вечер и ночь. Наутро спасатели из разных стран с другой стороны поднялись на Су-Альто, и к Славе на длинном тросе спустился француз, подошел к нему, траверсируя стену. Это было непросто. Потом их двоих на одном тросе подняли.
Мы ждали Мишу уже на Памире, когда пришла тяжелая весть. Свернув экспедицию, вылетели в Тбилиси. Там я принял гроб Миши. Слава сопровождал его. Кое-кто пугал Славу: "Не езди в Сванетию, там тебя убьют". Пусть краснеют те, кто так говорил. Слава, конечно, поехал и был принят моим народом как друг погибшего нашего дорогого Миши.
Спасательные работы
Я не видел таких ледяных шапок, как на Донгуз-Оруне, нигде ни до этого, ни после. На стене пика Коммунизма, на маршруте, который мы задумали с Мишей пройти в 1969 году, - гибель Миши не дала нам это сделать, - там таких шапок нет. На Чатыне нависающий снежный карниз (я обошел его, когда шел там) гораздо меньше. Потом через несколько лет этот карниз рухнул, когда его проходила команда Левы Мышляева. Лева вышел под карниз и сказал связке, которая находилась еще сзади: "Ребята, подождите за нами идти, кажется мне, что он сейчас упадет". Это были его последние слова. Как он мог почувствовать, что карниз сейчас рухнет?
Их сбросил этот карниз. Я знал всех этих замечательных ребят и очень любил их.
Они пролетели восемьсот метров. Мы вынесли их тела из гор.
Это были тяжелые и очень-очень грустные спасательные работы. К сожалению, таких работ у Миши и у меня в жизни было немало. Но некоторые спасательные работы мы вспоминали с улыбкой, с радостью.
И хотя тоже было трудно, но так твердо чувствуешь свое место на земле, когда удается спасти живых людей. Тогда начинаешь любить спасенного очень сильно.
Однажды в горах Чечено-Ингушетии потерялись трое туристов. Это было зимой. Начались большие снегопады, и передвигаться в горах было смерти подобно. На острый гребень мы вышли с Мишей, и с нами был еще Миша Младший. Там много групп участвовало в спасработах, и нам дали сигнал: возвращайтесь, очень опасный снег. Мы не хотели возвращаться. Сделали еще несколько шагов вперед, и у нас из-под ног ушла большая лавина. Это была ужасная картина: миллионы кубометров снега стронулись с места и, моментально набрав скорость, с такой силой ударили в ущелье, что одного только грохота можно было испугаться. От снежной пыли сделалось темно. Это горы говорили нам вполне серьезно: стой, ни шагу! Мы понимали язык гор, и нам захотелось жить. Остро почувствовали мы свое право жить, но в то же время представили очень ясно свое состояние, окажись вдруг, что не сможем отсюда выбраться, и как мы захотим тогда, чтобы нас спасли! Тогда каждый из нас понял, как хотят жить и ждут нас те, которых мы ищем.
И мы поговорили друг с другом: значит, уж такая у нас судьба, раз не можем мы повернуть назад.
Когда спасатель идет и не знает, живы ли люди, у него бывают разные сложные настроения. Один внутренний голос шепчет: им уже не помочь, не рискуй. Другой говорит, а вдруг?! Третий, будто над тобой в вышине, заявляет: ну-ка посмотрим теперь, на что ты сейчас решишься и что ты есть за человек?
Мы устроили маленькое совещание из трех человек. Может, погибнем ребята, но за это нас не упрекнут. В конце концов, не известно, как придется погибнуть, может быть, в городе после ресторана, все бывает... Тогда это будет чистый проигрыш. А тут дело верное - и если жизнь, и если смерть. Вдруг нам весело стало (может быть, стыдно так говорить спасателю, но я говорю правду), весело оттого, что какая-то необычная свобода рисковать открылась в нашей жизни. Все, что не дозволено в спортивных восхождениях, нам теперь разрешалось, как на войне. Но я думаю, что весело стало вот почему: вдруг уж очень точно совпало настроение у нас троих, у каждого из нас троих. Так иногда бывает, если совсем одновременно скажут люди одно и то же слово - и засмеются.
Мы двинулись вперед, и ничего уже не существовало, кроме движения. Мы были одни в целом мире и наша цель. Да и мира уже никакого не было, кроме пурги. А потом пурга ушла, и все пространство залил туман. В тумане тревога населяет душу. Не знаю и почему. Нужно бороться с ней. Все время представлять себе, что видишь больше, чем на самом деле. Но если многое мы чувствовали странно в те часы, то это не значит, что мы плохо работали. Наоборот, мы были очень восприимчивыми и способными к правильным решениям. Надо было выявить такие места, в которые туристы могли спуститься живыми, но выйти оттуда не могли. Это было одно направление нашей мысли, второе - идти туда, куда ведут горы сами, завлекают, если им отдаться бездумно. Ведь те, которые потерялись, наверное, так и шли.