- Вы еще и летаете? - раздался женский голос.
Подъехала лыжница в ярко-синем комбинезоне в обтяжку, без шапки, с длинными, совсем светлыми волосами. Красиво взметнулись на солнце волосы, когда она останавливалась.
- Вы меня помните?
- Конечно, - сказал я, старательно улыбаясь, - отлично помню, но...
- Да, да... вы как-то говорили: сотни имен. Я Таня.
И я действительно ее вспомнил: несколько лет назад она была в моей группе, вместе с мамой. Она здорово похорошела с тех пор...
На следующий день сильный ветер дул вниз по долине. Слава сказал, что летать нельзя, и мы занялись лыжами.
Теперь менторствовал я:
- Поворот на горных лыжах складывается из четырех колебаний.
- Именно из четырех?
- Именно. Не из трех и не из пяти. Первое: вверх-вниз. Второе: вперед-назад. Третье: влево-вправо. Четвертое: повороты корпуса относительно лыж налево-направо.
- Ты думаешь, я все запомню?
- Запоминать все не надо. Не надо запоминать ничего, кроме одного: когда оттолкнешься левой ногой, то поезжай, согнувшись в левом боку.
- Как же я поеду по ровному месту?
- А вот так! - я показываю "коньковый шаг" на горизонтали. - И смотри все время прямо. Шагаешь в стороны, а корпус прямо.
Тогда он все понял.
- Ага, - говорит, - чтобы шагнуть, надо колени гнуть. Чтобы вперед двигаться, нужно ногу каждый раз догонять, а потом обгонять. Наклоны в стороны ты мне принудительно задаешь. А развороты корпуса опять автоматом лыжи в стороны, а корпус прямо.
Очень понятливый народ летчики.
- На чем легче летать, на дельтаплане или на самолете? - спрашиваю я.
- А на чем легче кататься, на лыжах или на коньках?
- Смотря как кататься.
- Вот так те и летать...
На следующий день он летал с Чегета, а я съезжал на лыжах. Слава старался лететь подольше. А я старался побыстрее съехать. И мы, стартуя одновременно, оказывались в долине вместе.
Вся гора затаив дыхание следила за его полетами. Мне перепадали осколки его славы: "И вы летаете?!" - спрашивали меня девушки. И слышали ответ: "Да, я летаю".
Вечерами мы развлекались. У нас был даже маленький театр. Особенно нам нравился зрительный зал, просцениум и сцена, расположенные на двух уровнях восьмиместного номера в гостинице Чегет. В этом номере на двухэтажных кроватях обитали восемь девчонок из трех прибалтийских и двух среднерусских городов. Слава сказал, что никогда в жизни он так много не пел. А я никогда так много не разговаривал. А девочки, наверное, никогда так много не смеялись. Конечно, подробно рассказать о них я не могу, но берусь вспомнить все имена: две Ирэны, одна Мирдза, три Татьяны, Лолита и Ева. Я заучивал, закрывая и открывая глаза. Это мой профессиональный прием инструктора. Слава поступил проще: он запомнил только Таню, ту, которая когда-то была у меня в группе. Конечно, она отдавала предпочтение Славе, поэтому вполне расчетливо сначала заигрывала со мной.
В тот вечер мы опять оказались в многомерном пространстве восьмиместки: я под потолком с гитарой и Мирдзой, Ирэнами, Лолитой и Евой, а Слава с Татьянами внизу. Мы, верхние, взяли на себя свет прожекторов, а там у них, в пленительном полумраке, слышится Славин голос. Под рукой у меня безмолвная гитара, на коленях голова безмолвной Лолиты. Слава рассказывает.
В кабине его четырехместного самолета Як-12 три пассажира. Он в первый раз видит этих людей, а они его. Все торжественны, откинулись в заваленных назад креслах "Яка", который стоит приподняв нос к небу. Слава как бы внимательно смотрит на приборы, а на самом деле разглядывает девушку, которая рядом. Его пассажиры не просто пассажиры - он ведь с ними один - они члены его экипажа. Слава работает с большим удовольствием сразу на троих пассажиров (и троих Татьян). Сзади двое мужчин: один из них - бородатый охотник, его ружье заперто в багажнике, другой - командировочный в шляпе. Пассажирка смотрит на Славу вот Такими глазами, но все-таки не Такими, как Славина жена (кстати, тоже Татьяна), когда он с дельтапланом на плечах разбегается по плоской крыше своего пятиэтажного дома. Даже троим Татьянам ясно, что Слава совершает отчаянный трюк. Потом Слава спел пилотскую песню, и мы подпевали: гимн мотору и ласковые слова восходящему ветру и солнцу. Тем временем темь за окном поредела. Таня смело потушила свет, и в комнату ворвалась луна. Луна и сама светила ярко, но еще она отражалась от Когутайского ледника.
- Пошли, - сказал мне Слава, встал и включил свет. - Пора!
Мы вышли из уже запертой гостиницы, и пожилой дядя Магомет в коричневой бараньей шапке запер за нами дверь. С ясного, насквозь просвеченного неба летел легонький серебристый снежок совершенно неясного происхождения. Ледник перед нами вызывающе сиял, и мы невольно остановились.
- Или сегодня или никогда, - заговорил Слава. - Через год я уже себе этого не позволю.
- Почему ты ее не взял с нами?
Он не удостоил меня ответом.
Мы направились вдоль северного склона Чегета по тропе, где днем людно, как утром в метро. Только все толкутся на лыжах. Теперь здесь мы были почти одни; лишь изредка впереди из полос тени создавалась одинокая фигура путника, спешащего из Терскола в Чегет. И неясно еще было: достучится ли путник до дяди Магомета и как посмотрит на него дядя через стеклянную запертую дверь.
Мы осмотрели посадочную площадку, и Слава показал, где надо развести костры. И, как положено в таких случаях, сверили часы.
- Дежурный по канатке проснется? - спросил Слава.
- Если обещал, проснется.
Мы пошли опять по той же тропе. Я провожал его, потому что успевал проводить и вернуться, пока он поднимется и подготовит дельтаплан.
Мы шли быстро. Вдруг Слава остановился:
- Эх, Коля, - воскликнул он, - как прекрасна жизнь, если даже с девушкой остаться некогда!
Мы дошли почти до Когутайской поляны, ледник уже просвечивал меж сосен, когда Слава остановился:
- Посмотри на это облачко, - попросил он. Маленькое прозрачное облачко скользило между нами и луной.
- Быстро пройдет, - сказал я.
- Слишком быстро... Куда оно идет?
- Туда.
- Вниз по долине?
- Вниз.
Он стоял и дальше идти не собирался.
- Ты что, думаешь, небо затянет?
- Не-ет. Не затянет... Я рассчитал, где будут ночью потоки вниз по склону, а где вверх. Надо уйти от склона в восходящем потоке. И как можно дальше. Это необходимо. Если этот ветер, который дует сейчас вверху, через час опустится - мне крышка.
- Может опуститься?
- Мало вероятно, но все-таки.
Минуту назад я был с ним уже там, в сияющей высоте, над чернеющей долиной, где мой приятель зажег три красных огонька и стоит, вглядываясь, вслушиваясь, и представляет сам себя в полете. Я уже разбегался там, наверху, на скалах, за секунду до того с замиранием сердца решившись: "Пора!"
А он медлил. Что-то он не спешил. Если бы Таню мы взяли с собой, он бы сейчас не медлил. И, видно, поняв мои мысли, он сказал:
- Подождем часок, Коля. Мы ведь с тобой, слава богу, одни.
Через час вниз по долине рванул ветер. Мы услышали его издали, подождали, и он налетел. Заходили большие деревья, донесся шум Баксана, незамерзшего где-то рядом.
- Ну вот, - сказал Слава, - а ты говорил, что нужны зрители. Я не самоубийца...