Глаза у неё стали как у дикой кошки в капкане. Отошла от сундучка. А её дружок, уже полупьяный, вытянул хорошее тёплое шерстяное платье, подбитое мехом, и шаль, протянул ей.
– Милая, ты простудишься! Я себе этого не прощу!
– Но, Кристи, как же я… Ведь это же с убитых! – и ручки к сырой груди прижимает. Ну дура, как есть дура!
– Да пошутила я! Какое, к ляду, с убитых, видишь же, ни крови, ни дырок. Кто живой не сдаётся, знаешь, какие лохмотья остаются, снимать там нечего! – успокоила я её. Но она почему-то не успокоилась, а только трясла головой и с ужасом смотрела то на меня, то на барахло.
– Ну и хворай! К утру горячка пожрёт твою кровь, а дня через три одежда тебе совсем не будет нужна никакая… Как и всё прочее!
– Якобина, не надо так. Она очень нежная, моя невеста! – пролепетал карлик. Я сплюнула и занялась обедом, вполглаза следя, как девица забилась в уголок, а уже совсем синий от холода дружок умоляет её переодеться. Когда я уже накидала всякой дряни в похлёбку, он наконец добился своего, и девка вышла в круг света, смущённо улыбаясь, в моём платье и с шалью на плечах. Одёжка ей была коротковата, зато в ширину в самый раз! Выглядела она здорово – такая нарядная крестьяночка на прогулке! Золотые волосы сушатся по плечам, личико чистое.
– У тебя нет зеркала? – так смущённо.
– Есть, вон у стены! – кивнула я, мешая жратву. – Факел зажги! Если умеешь.
А вы чего уставились? Ну да, зеркало. В пещере, ага. Да не знаю я откуда. Мы, когда пещеру эту нашли, оно уже тут было. Видать, прежних тутошних жителей, кто в пещере до нас обитал. Вы бы не спросили – я б и не задумалась.
Пока она крутилась перед почти целым зеркалом без рамы, шут сосредоточенно сопел у сундука. Когда он наконец показался на свет, мы так и грохнули: закатанные штаны, толстые шерстяные носочки, болтающаяся рубаха и меховой жилет, как шкура волка на белке. Да ещё и почти вдрызг – прикончил мою бутылочку. Вы там со смеху ещё не померли?..
– Ах ты моё маленькое чудо! – воскликнула девочка и, подбежав к нему, нагнулась и поцеловала его. Да, любовь, любовь! Ещё и не такие кренделя люди выписывают под её дурманом.
…Подковки дождя дробно цокали за плотно затворенным входом пещерки, сухой жар разливался от тлеющих углей прогоревшего костра, заливая красным лица напротив. Шут лежал на шкуре, положив голову на колени невесте, она гладила его просохшие длинные волосы. Мы слушали грустные, чистые переливы его голоса, поющего песню о медведе, который был человеком, пока не встретил злого колдуна и пьяным капризом его не превращён был в животину…
Вдруг шут замолчал и выжидательно уставился на меня. Я задумалась, сама не знаю о чём, и тоже молчала. Когда я наконец пришла в себя и подняла глаза, оказалось, девчонка тихо спит на волчьей шкурке, а жених аккуратно укрывает её моей серой шалью, большой, как одеяло. Я поманила его, он кивнул, подошёл и сел напротив. Тьфу ты, что за рабская манера? А, ну да, он же шут, слуга! Выучка подневольного.
– Не там! – я аж скривилась. – Садись рядом, ты здесь гость!
Он улыбнулся и пересел:
– Привычка дурака – подчиняться!
– Ну, не скажи, вы ещё те мерзавцы, я-то знаю, какие поганые штуки вы умеете вытворять! Видела не одного такого на ярмарке. Только росту они почти все были приличного!
– Мой рост – часть моего личного обаяния! – отбился карлик, и я рассмеялась, но негромко – жаль будить его замученную подружку.
– Скажи-ка, как тебя там?
– Енот, фрау Якобина, Енот!
– Енот, это ты сам песенку придумал?
– Нет, я слышал её от бродячего шута по имени Гордон. Он никому не служил, а просто шатался по свету, принося людям радость! – тут он невесело вздохнул.
– И ты ему позавидовал и тоже решил податься в бродяги, да ещё и девчонку свою прихватил!
– Ты совершенно права, фрау Якобина.
Я кивнула – тут и так всё ясно как день.
– Значит, свободу любишь? Это хорошо, я уважаю только свободных! Служить, да ещё и господам – последнее дело, удел слабых!
– Да, свобода дороже вкусной еды и тёплой постели, но… но есть нечто дороже свободы…
– Да ну? И что же это за такое нечто?
– Любовь. Любовь дороже свободы! – шут нежно смотрел на спящую невесту.
Помолчав, я спросила тихо:
– За неё ты стал бы унижаться?
– Да! – тихо кивнул он.
– И ползать на брюхе перед мерзкой толстой свиньёй со знаком власти на груди?
– Уже сделано!
– И в тюрьму бы сел?
– Я умер бы за неё даже прямо сейчас, если бы точно знал, что так лучше ей! – неожиданная слеза сползла по его бледной щеке.
– Эй, да ты плачешь?
– Я люблю её невыносимо. Она – мой настоящий маленький герой. Бросила ради меня всё. Совершенно всё. Не взяла даже единой брошечки. Ушла в никуда. А что сделал я? Да у меня и не было ничего, чтобы бросить. И к тому же я слаб. Ну что бы сделал, если б ты и в самом деле оказалась в жестоком настроении убивать? Всё, что я умею – ходить на руках и трепать языком!