– Это точно, вам повезло! Я не буду тебя пугать, не для твоих ушей рассказы о кишках в траве, и головах, таскаемых по лесу волками… Мы – те же волки, они также не трогают никого, пока сыты.
– Иголка! – тут он взял меня за руку, я едва не дёрнулась, осторожность лишней не бывает. – Якобина, пожалуйста! Ты ведь не станешь спрашивать о ней?
– Да, а почему ты так думаешь? Ты меня разжёг, теперь уж рассказывай, как тебе удалось, пройдоха, заманить такую птичку, явно не из твоих садов!
– Иголка… – он покачал головёнкой.
– Нет, ты ведь не глупец и видишь, что меня не стоит злить. А я хочу знать, кто она. Давай соври, что она какая-нибудь дочка купца или богатого крестьянина. Но не забудь про её шикарные замашки!
Я достала свой охотничий нож и, поигрывая им, добавила:
– Мой маленький кровавый друг тоже ждёт!
– Принуждение страхом? – криво усмехнулся этот мелкий. – Ну хорошо! Мария-Францина, моя Марихен, дочь вконец обнищавшего барона, в пух проигравшегося. У него совсем ничего не осталось, кроме единственного сокровища – дочери. Ему совершенно некуда было деваться, и он, дабы не пойти по миру, пошёл в услужение госпожи Анны-Гертруды Вершбен, графини фон Готтен. Та ему из жалости не отказала в куске хлеба и уголке на задворках. Марихен жила получше – у неё была отдельная комнатка, очень приличная, её никто не унижал. Отец её не совсем безмозглое создание и потому приданое бедной девочки не всё было уплачено в долги – большая шкатулка фамильных драгоценностей осталась при ней. Но с этим нищенским набором золотых побрякушек её навряд ли кто-то приличный посватал. Разве что только титул? И вот на этот-то титул и сыскался охотничек! Купеческий сынок, мерзкая семнадцатилетняя жаба в прыщах. Я же давно и безнадёжно умирал за ней и вот – такой блестящий случай! «Бежим, прелестная госпожа!» – упал я к её атласным туфелькам. Решительности ей придал краткий срок до венчания. И вот вчера, ещё до петухов, в самый нечистый час сразу после злой полуночи мы покинули стены душного замка и бежали, бежали к свободе! – он остановился перевести дыхание, глаза его горели, руки, отчаянно жившие своей жизнью во время рассказа, наконец легли на грудь. Я сосредоточенно сопела, размышляя, врёт – не врёт? Всё старалась уловить ерунду, но как-то гладко. Эх, проведёт, плут, и глазом не моргнёт! Это его работа – солить мозги, как моя – грабить.
А ведь хорошо наврал! Если наврал…
– Ну ладно, Енот, на первый раз досыта накормил ты меня своей болтовнёй, допустим, я довольна. Раз ты топал всю ночь, обними свою красавицу, да и дрыхни. Уж я-то знаю, что это такое – ночь на ногах, да в лесу… как вас зверь только обошёл!
Я поднялась, вложила стального злодейчика в ножны, он ласково коснулся бедра, будто Стрела во сне.
– Пойду прошвырну кости, а ты не думай бежать! Волки и днём жрать хотят. Думаю, этого довольно для начала.
Почему так тоскливо было обернувшись увидеть, как он нежно касается её соломенного локона?..
Я опустила тяжёлую шкуру над входом, задвинула ветки – поди, догадайся, что прямо здесь чьё-то жилье!
Эх, хорошо в одну персону по округе пошарахаться! После грозы всё сияет, как умытая рожица. Каждое дерево здесь – своё, звенит тебе навстречу. Каждый куст кланяется. Бежишь, за ветки хватаешься, чтобы в грязь не осесть, через лужи перепрыгиваешь, аж сердце подпрыгивает – так бы и запела! Да не на этот раз. Всё жду, ухи на макухе, что за беглецами будут охотиться. Вот-вот разлетится собачий лай и донесётся по ветру неосторожная солдатская болтовня…
Да-а-а, хорошо-то хорошо, а возвращаться пора. Не буду сегодня ни у Ведьмина ручья нож полоскать, ни заячьи капканы проверять – если есть там кто, то пускай его лиса сожрёт. А я вернусь, пожалуй, да пробужу дружков. Пора уходить! Поскольку свалили из замка они загодя, прежде чем их хватились, кое-какое времечко прошло, ну вот где-то около того, как они у меня в гостях оказались. Потом ещё дождь все следы сполоснул, что собакам не на пользу. И значит, ещё прибавляем к тому, что уже удалось выгадать. Всё сложи – получается, в этот час их вовсю рыщут, а значит, скоро и досюдова доберутся. Бежать надо, бежать со всех ног, а не дрыхнуть!
– Эй, господа мои, судари-сударыни, – проорала я, откидывая ветки и полог от входа пещеры. – А ну, глаза продрали и бежать, слышите?!
– Что… куда? – они заворочались и сели на лежанке, растрёпанные, заспанные. Вот бедолаги-то…