– А теперь приготовьтесь, начинается самое мерзкое! – сказала я и стянула с девицы сапожки: – Босиком побежите и ни гу-гу, поняли?
Бедняги, мне даже жаль их стало… нежными стопочками, которые, небось, ничего жёстче персидского ковра не знали, ломиться через лес и на дерево лезть… А вы что подумали, не поведу же я их в дом, чтобы преследователям прямую дорожку сквозь папоротники проложить и дать ну очень удобненькое местечко, где без сучка, без задоринки нас всех вытащить, как из капкана!
Шут взял девицу за руку, она смотрела на него с ужасом обреченного на казнь. Он попытался ей улыбнуться, но вышло так худо, что лучше б он даже не пробовал! Я осторожно раздвинула жёсткий папоротник и махнула им рукой. Девица сделала первый шаг, и по лицу её потекли предательские слёзы. Больно, знаю. Потерпит! И я раскрыла зарослей им ещё на один шаг. Собаки уже совсем рядом, но всё прахом пойдёт, если бежать напролом. Тогда и без собачьей указки всё видно будет. Надо пролезть до дерева так, чтобы не сломать ни одного листа, тогда мятая трава там, где мы стояли, будет выглядеть так, будто был тут кто, да исчез, испарился, взлетел в воздух! Только бы эти недотёпы ни за что руками не хватались!
– Аккуратно давай, осталось три шага! – проворчала я. – Только ничего, вообще ничего не трогайте, не ломайте траву, поняли?
Они снова послушно закивали, дрожа от боли и унижения. Зато живые, чего тут ещё надо?
– А, долбаный ты ведьмин хвост! – чуть не заорала я, понимая со всей неумолимой силой, что на дерево нам не залезть. Собаки уже здесь. Даже эти два глухаря слышат голоса и лай. Нам не успеть, не успеть!
Одним прыжком я преодолела оставшееся расстояние до дерева, и – о, чудо! – прямо за ним большая нора! Бегло глянув на неё, я поняла – пустая! Чудесно, папа Дьявол нас хранит!
– Ты прыгай, а ты проползай так, чтобы ничего не сломать, поняли? – я махнула рукой поочерёдно девчонке и шуту: – Да не бойтесь, я подхвачу! Ну же!
Девчонка, наконец прекратив реветь, махнула длинными ногами, как олень, я схватила её на лету и едва устояла на ногах: повалиться нельзя – оставим жирную вмятину.
– Видишь нору? Полезай! – толкнула я её хрупкое тельце от себя.
– А ты руку давай, – добавила я и выволокла из-под папоротников ободранного, истерзанного шута. Он злобно корчил рожи, и видно, что ужасно мечтал почесать всё волдырястое тело. Яд проник в свежие царапины и жрал его поедом. Но оба не издавали ни звука. Ага, говорила же – кто жить хочет, и ногу себе отгрызёт!
Я торопливо запихнула обе тушки, маленькую и ещё меньше, в нору. Поспешно содрала с себя всю одежду и остатки пыли растёрла как ни попадя по голому телу. Сгребла в комок своё шмотье, только нож оставила. Зашвырнула комок подальше на дерево и сама вслед за зверятами в нору упихалась. Мы сбились в тесную кучу из трёх тел и с гулко бьющимися сердцами, дрожащие – мне их трясучка передалась – затихли. Я прижала к груди нож, девица крепко зажмурилась и сжала губы, её дружок смотрел на неё огромными больными глазами. Ужас близкой смерти давил на них, орал собачьим лаем, накатывал руганью и проклятьями солдат… «Куда они подевались, что за херня с собаками, какого дьявола они встали!» – неслось на нас густой волной, как удущающе вонючее, обжигающее дыхание из медвежьей пасти… И снова раскрылась передо мной чудовищная алая тьма, полная огромных, заточенных клыков, за которыми – чёрная пустота, готовая поглотить тебя, изорвав, истрезав живую плоть твою на кровавые куски… Я сама оцепенела и вдруг ощутила, как горячая слеза ползёт вниз по щеке. Но даже поднять руку и утереть её не посмела, так меня всю свело в тугой узелок.