– И чего же в этом такого радостного? – не удержалась я, едко запульнув в самую серединку веселой компании.
– Как – чего? – округлил глазёнки шут. – Значит, будет заработок! Ведь я же могу смешные трюки показывать, а Марихен – прекрасно петь! – оживлённо орал он. – За такое люди всегда готовы платить, я знаю! А наша добрая фрау Стефания пирожки печёт, понесёт торговать! Народу-то небось набежит полная площадь! Всем прибыль!
Хороша прибыль, нечего сказать! Какого-то честного человека на плаху отправят, а мы – радуйся! А чего вы-то вылупились – ясно же, что человек непременно хороший на смерть идёт, дурных-то не казнят! Такое вот оно, милое правосудьице!
Ни единый волосок не шелохнулся на теле… ни единого удара сердце не пропустило. Как я могла ничего, ничегошеньки не почувствовать?
Город сделал меня глухой, лишённой нюха, обезноженной! Как старая, слепая волчица при дворе, я спала и ни единого шороха не уловила! Какого там шороха, набат бил – я не услышала!
* * *
А народу-то и впрямь набилась полна коробочка, яблоку упасть не особо просто будет! Самое приволье – рыбку по карманам удить!
Мы сговорились держаться поближе, не теряя друг друга, но и виду, что знакомы, не казать. Если уж схватят – так по-отдельности, дружба дружбой, а мяско по своим косточкам!
Каждый принялся за дело – шут кренделя вверх ногами наворачивать, Марихен песни свои заунывные петь, а я оболтусов побеспечнее да побогаче высматривать. Прохаживаюсь, лениво на товары зазывал поглядываю – то горшок мёда покручу, то серьги к мордахе приложу. А сама думаю: «Э, ребятки, научили б вы свою Марихен толковым песенкам-то, а?» Ну унывщина же, слушать противно, ни одна рука за монеткой для неё не потянется!
Так вот, башка сама себе наворачивает, что хочет, а краем глаза притом ухватила девицу. Приметная такая, не то чтоб очень богато выряжена, но как-то… цепко, что ли? И росточка невысокого, а издаля – видать. Красный камзол или как там он у барышень называется? Одёжка, в общем. Юбка такая чёрная, шёлковая, в узорах. Волосы тоже чёрные, как воронье крыло, и шляпка миленькая набекрень, с пером. На поясе сумочка – ага, вот оно! «Девка-то красотка», – думаю я, а сама эдак невзначай поближе подбираюсь. Вот, думаю, такая бы Габриэлю понравилась! На меня потому что похожа, только я повыше и пошире. Нацелилась я, как рысь на куропатку, на её заветную котомочку, а она и ухом не ведёт – уставилась на дурацкого Енота и смеется, смехом таким грубоватым, холодным, зубы белые-белые, аж завидки берут! Ни в жизнь таких не видела – что твоих жемчугов нитка!
Ну я, значит, тихой сапой как бы невзначай сквозь люд базарный протекла, к ней притулилась, лапу понемножечку тяну. А сама думаю: «И на что ты, дура, сама себя уговорить дала – ты ж разбойница, а не воровка! Не умеешь же ты, охапка ежевичных веток тебе в бока! Пальцы вон дрожат… поймают тебя, тётя ты лошадь!» А сама так и пру, так и волокусь к её красной бархатной котомочке! И так мне эту котомочку себе хочется, так жаром и заливает от хотения! Ещё чуточку… ещё…
– Руку отрежу, – сказала девица, я даже не поняла, что мне! Она вдруг повернула голову и снизу вверх посмотрела мне прямо в глаза чёрными, ядовитыми вороньими ягодами. Я отшатнулась, а она схватила меня за запястье и придвинулась ко мне так близко, будто для поцелуя. Её губы, алые и блестящие, точно в крови, раскрылись:
– Якобина-разбойница! – хрипло прошептала она и выпустила мою руку. Я чуть не грохнулась на задницу. То ли бежать, то ли остаться и сделать рожу, мол, не мне это всё?! Откуда она… как так?… Растерянные мыши метались в голове, и впервые в жизни я… растерялась… Только сейчас я заметила, что весь люд тесно толпится и друг к дружке жмётся, а от красавицы шарахается, образуя свободный круг, где она привольно стоит одна, без всякой охраны…
– Ох, дура ты проклятая, куда подевалась! – закричали за моей спиной, и я, подпрыгнув, обернулась. Старуха Стефания, бойко распихивая локтями народ, неслась в мою сторону. Подскочила, схватила за руку и, сделав страшные глаза, зашептала:
– Свинина ты тупорылая, это же госпожа Катэрина, ты с дуба упала, куда свои свиные лапы тянешь? – и ещё что-то в этом роде, я плохо её слышала. Я переводила взгляд со старухи на эту Катэрину и обратно на старуху. А та причитала и чуть не лбом билась оземь перед этой злой нафуфыренной барыней – прости, мол, госпожа, внучка это моя.
– Внучка, внучка моя, – всё повторяла она и шарилась в сумке через плечо. Наконец достала яблоко, красивое и сочное, осенней спелости, и всучила девке с поклоном:
– Не гневись, ради господа, госпожа Катэрина! – причитала она, и люди с любопытством уставились на новое представление: – Она дурочка, сумасшедшая, не в себе, сама не понимает, куда идёт и чего вытворяет! Не обидься, добрая госпожа, мы люди бедные… – и бабка пустила фальшивую, как золотая монета, слезу. Катэрина взяла яблоко белой рукой и, осмотрев его как что-то ценное, усмехнулась, подбросила в воздух, ловко поймала.