Замерла, как дикий олень в ожидании волка.
Ноги мои будто гвоздями прибили к камням мостовой. Да, ни один гвоздь не пройдёт сквозь камень, но эти гвозди не кузнец ковал… Их выплавили мой страх, моё отчаяние, и мои молчаливые крики: «Габриэль, Габриэль, Габриэль…» Впервые в жизни я молилась, без слов, горестные стенания рвались из моей груди прямо к небесам: «Прошу, умоляю…»
Но нет. И бога нет, и Сатаны. Ни один из них нам ни разу не помог, никто из них не благословил и не вызволил.
Я стояла там и смотрела, как помощник палача снимает с виселицы незнакомых мертвецов. А в это время крикун в буром камзоле и дурацкой шапочке снова разворачивает свиток и тем же самым голосом, который так ободрил меня какие-то мгновения назад, не произнеся драгоценные имена, читает занудную речь, и… снова звучат чужие клички приговорённых. Я выдохнула – ну всё, сегодня меня избежала участь вдовушки. В ногах здорово полегчало, они наконец отодрались от мостовой. Я повернулась было уходить, когда… как в висок ударило… краем глаза я зацепила одного из троих приговорённых… отец. Я как под водой развернулась, наткнувшись на тычки и огрызки ругани, и сжала нож.
На эшафоте. Стояли. Они.
Медленно-медленно, сонной мухой поползли мои глаза по их суровым мордам. Папаша… опухший, глаза утонули в чёрных кровоподтёках, дьявольски избит… и Стрела… Стрела. Мой Габриэль. С разбитой скулой, кровь засохшая – досталось им, подлецам, небось, от него! Я даже улыбнулась скрипучими, пересохшими губами. Мой муж… Со связанными за спиной руками. И самой чудесной, тёплой, гордой и злой улыбкой на лице… моя любовь… моё сердце… Как хочется поднять родное лезвие и выколоть себе глаза… Как хочется ещё одну их пару, чтобы видеть ещё лучше… Как хочется второе сердце, чтобы стучало так громко, чтобы он услышал… я здесь, любимый, я с тобой! Ты ведь знаешь, знаешь ведь, что я тебя не бросила, я здесь! Габриэль… Габриэль…
– Какого хрена, это что за дерьмо ещё?!
– А? – рассеяно, не отрывая глаз от своей семьи, переспросила я.
– Трында, кровью меня испачкала! – орала какая-то толстая мразь и колотила меня по плечу, а я шаталась как дерево, на которое медведь полез, и ничего не отвечала…
– Очнись, больная, что ль? – продолжал орать и бить меня мужик. На него зашипели, кто-то заехал ему в тыкву, началась драка, я подняла руки, волей-неволей защищаясь, и нож чуть не упорхнул из скользкой ладони. «Да он весь в крови, и правда», – рассеянно, равнодушно, как со стороны, подумала я. Может, сразу тут в себя его всадить?.. Не могу. Я должна смотреть, до последнего.
Затягиваются петли. Палачи выбивают чурбаны из-под ног. Отец плюется и рычит. «Братья…» – вдруг выплыло из липкого тумана. Где они? Живы? Они спаслись? Кабы знать ещё… Я вижу одного его… Габриэля. Прости меня, любимый, прости… Мгновения камнями падают через всё моё тело в ноги, такие тяжелые, что я проваливаюсь… Его губы… что-то шепчут… Его тёмные очи… Я поднимаю руки, тянусь коснуться его… но они тают… Тёплый, живой туман обнимает… укутывает… удушает…
* * *
– Якобина, друг! – шепчет шут и трясёт меня за плечо. Я поднимаю голову и вдруг смекаю, что сижу привалившись спиной к холодной стене, а вокруг чернота. Я слышу его, но ни черта не вижу. Я ослепла? Хорошо бы. Не желаю больше на этот мир глядеть! А слепому разбойнику жить от силы два часа – как раз то, что мне надо.
– Якобина, что с тобой? – нежный голосок Марихен, медовая мордашка… А что со мной? Со мной – ничего. И больше никогда ничего не будет.
И вы до сих пор здесь? Чего, так уж интересно? А чего же, казнь досматривать не остались? Вам-то чего бы и не досмотреть, а?
– Пропадите вы все, пусть вас собаки сьедят… – пробурчала я и завалилась на бок. Уф, больно как… и липкая, ледяная грязь под рукой. В луже я, что ль, оказалась? Поднесла руку ко рту, подышала на закоченевшие, заскорузлые пальцы.
Да только не грязь это.
Увы, я не ослепла. Вижу, вижу… как кошка вижу, всё вижу. Кровь эта, лужа, вот что. И ночь вижу, острые, битые куски звёзд вижу. Унылые рожи шутовской парочки вижу. Стылый первый заморозок за шиворот лезет мертвецкой рукой. Нелегко будет могильщикам ворочать сырые, холодные комья для моей семьи.
А вы идите, идите! Чего уставились? Веселье кончилось – было, да вышло всё. Бок у меня разошёлся, рана открылась. Порядком же тут натекло. Помирать, значит, буду.
– Иголка, ну ты чего, подруга? – неуверенно и в то же время залихваски ткнул меня в плечо шут.
– Пошёл ты к чертям собачьим, – пробурчала я и отвернулась.