– Ты что, здесь спать будешь? – обиженно, даже не глядя ясно, губы надув, говорит девчонка.
– А твоё какое, нахер, дело? – резко поворачиваюсь, и вскакиваю на ноги. Нож сам подпрыгивает к её горлу: – Как же ты задрала, – хрипло шепчу я ей прямо в нежную мордашку.
– Иголка, Иголка, ты чего? – осторожно шепчет её дружок. А я вдруг слабею. В глазах черно. Во рту как лиса песок накопала. Ноги дрожат и как же – твою мать через терновый куст! – больно… Не её шею надо перерезать, а свою. Нож возвращается в ножны. Почему я никогда не давала ему имени? Нож и нож. Просто нож. У Стрелы вот был «Волчок». У отца – «Забияка». А я только смеялась над этой придурью – ну какое ножу имя? Имя – для человека. Как Габриэль… сердце заныло и раскалённым камнем упало в живот, я схватилась его подобрать и сложилась пополам. Не могу дышать, не хочу дышать… умереть хочу, волчицей по чёрным облакам бежать и выть, выть…
Но разогнулась. Запихнула сердце на место. Велела биться дальше. Эти оба два молчат.
– Не бойся. Больше не обижу! – бросила ей через плечо. Она промолчала. А он только снова кивнул, обнимая её за талию двумя руками, как дитя.
– Вы ночлег-то нашли? – спросила я голосом как можно мягче и теплей, да куда там – ворона краше каркает!
– Нашли… – робко прошелестела девчонка.
– Ну, пойдём тогда, – пробурчала я.
Я едва плелась грязными закоулками вслед за подопечными (только кто кому теперь подопечный, когда они меня ведут, а я даже не спрашиваю куда?), как тряпичная кукла, чьим-то злым колдовством поднятая на ноги. Зацепилась ногой за ногу и поплыла, поплыла, сама под себя завернулась и стекла на землю.
– Ты же ранена! Ты почему не сказала, что ты ранена? – завывали надо мной эти двое, а я по мостовой размазалась и в чёрное-чёрное небо… А мысль проползла вялая: «Чего это не сказала, а в лесу, когда мы голые скакали от собак, я рану свою не скрывала, глаза ваши где были, у белки залётной в заднице?»
– Но теперь же нас не пустят ночевать, кому окровавленная кукла сдалась? – запричитала девчонка, и я прохрипела:
– А ты, однако, не промах, злобненькая!
– Якобина, да что же делать-то теперь? – завыл шут.
– Снять штаны и побегать, – попыталась заржать я, но получила адского пинка в бок, от самой себя. Дыхание аж схлопнулось, ртом, как рыба, воздух ловлю, да бестолку!
– Да, но как же…
– Да не ной, подкинем деньжат поболе, никто не откажет! – еле прошелестела я, как сухой травы пучок.
– Ох, не верится что-то, да и не так уж у нас чтобы полна сума деньжат-то, – проворчал шут.
– Ну, проваливай тогда к свиньям, дай подохнуть без суеты! – прорычала я и согнулась пополам. Бочина горела нестерпимым, преисподним огнём.
* * *
Я горела, и густым чёрным дымом заволокло склонённого надо мной шута, тусклый огонёк фонаря за ним, небо со звёздами и весь мир…
– Держись, дружище, мы уже пришли!
– Зачем пришли?
– Пожалуйста, умоляю вас!
– Пошли вон, мне тут ваша грязища к едрене матери не сдалась!
– Мы заплатим втридорога!
– Вот, только без постели, старые мешки вам дам, да смотрите, не испачкайте мне тут ничего!
Голоса… голоса… люди, или мне побредилось?
…и я ли это была?
Вроде только что ореховой скорлупой плевалась на кривой сосне…
…приткнувшись на краю стола, хлебала жидкое варево, кроша чёрствый кусочек хлеба в миску. И слепо шарилась в полутьме паршивенькой ночлежки, дивясь будто со стороны на свои острые дотоле, волчьи глаза – что с ними сталось? Я проваливалась в тяжёлый короткий сон, где бежала, бежала, да не могла добежать до него… Габриэля… Я тянулась к нему так, что рвалась на два куска – один рыдал, другой хохотал…
– А знают ли они, что я разбойница? – будила вдруг сама себя, вслух.
Садилась на жёстком топчане, и терла себе плечи, и, неосторожно тыкнув себе в бок, впивалась зубами в губу, и пялилась, пялилась в сырой полутьме на жирное пятно на стене… Габриэль… Габриэль…
Как пришёл ты в наш лес? Для меня это будто само собой – ну а как же ещё – вот ты, вот я, а вот и вся братия наша! Ещё даже бабка была жива… Теперь я понимаю, что отец должен был прирезать чужака, а вовсе не дочь-пострелёныша тебе отдать. Что же ты наговорил, чем уверить сумел, что достоин нашего злого промысла?.. Ну да немудрено, ты же умный был мужик, образованный. А кто ты и откуда? Так мне ни разу и не сказал. Может, ты богатей, может, граф благородный? И жениться тебе пристало на дурочке нафуфыренной, вроде этой шутовой лошадки, а уж вовсе не на злой зверюшке, вроде меня. Не знаю я ничего, ничегошеньки о тебе, родной мой, сердце моё окровавленное! Знаю только, что мой ты и я твоя во веки веков, если сам Сатана позволит нам в одном котлу в аду встретиться! А не позволит – весь Ад разворошу, всех чертей перережу – но найду тебя! Габриэль мой, Стрела, что же ты, проклятущий, наделал? Как же так… ну как же…