– Ах ты, лисий хвост, куницева голова! – слышу я голос твой, и слёзы внутрь льются, насквозь, в сапоги катятся.
– Якобина, Якобина! – зовёшь ты меня не своим, заячьим голосом, а я только глазами луплю – чего это за ерунда с тобой? – Якобина, вставать надо, у нас тут оплата вся вышла, хозяин вон пойти скоро потребует!
– Куда пойти? – хриплю я, горло всё намертво высохло.
Ах ты, собачий чёрт! Уснула я, что ли? Уф, упырь меня раздери!
– Раздобудь мне воды, а? – вяло машу девчонке, пока шут на меня сапоги натаскивает. Когда это я изловчилась ещё и сапоги снять? А главно дело – какого рожна их вообще снимать? Совсем я расквасилась. Надо было сразу там на площади и сдохнуть, на кой пёс затянула? На вот, живи теперь, раз самая умная!
– Да уйди ты, сама я! – ворчу я, отмахиваясь от назойливого коротыша, но он не слушает, и я валюсь обратно на спину.
Не хочу подыматься, незачем мне теперь. Пусть трактирщик притащится да гонит вон – не пойду. А высверепится да молодчиков с дубинками позовёт – пусть прибьют меня, в мясо исколотят, не пикну. Наплевать и растереть мне на эту жизнь. Ничего от неё мне не надо, всё, что надо было – смерть унесла.
Слеза сама вылезла откуда не просили. Назад не затолкаешь, пришлось утираться.
– Иголка, ты… ты чего? – запинаясь, пролепетал Енот.
– Иди-ка вдоль кедровой рощи, а? – огрызнулась я. Заметил он, ишь, глазастый. Злость кое-как взбодрила, я тяжело поднялась на ноги.
– Ну, куда там, пошли уже!
* * *
Уф, не хочу я вам больше ничего рассказывать. Надоели вы мне.
Да я и сама себе надоела, аж выть хочется.
Эй! Постойте уходить. Мне ещё кое-чего у вас спросить бы надо. И когда всё так переменилось, что теперь – не я этих двоих веду, а они меня? Когда всё вверх тормашками перевернулось, что я в вонючем и сыром городе, а не в вольном своём родном лесу?
Что, молчите? Не знаете… А чего вы тогда вообще знаете?
На кой чёрт мы на базар притащились, хотя бы это знаете? И я не знаю. Стою как облетевшая ракита, которая мёртвой, ледяной зимы дожидается. Да только для ракиты наступит за зимой весна, солнышко её отогреет, птички прилетят, поселятся в её ветвях… а я вечно посреди зимы теперь, одна. Не согреет меня моё солнышко. Под землю гнить оно теперь положено…
А я посреди толкучего, крикливого базара стою. Мимо прохаживаются торговцы разной мелкой дрянью с лотков, пирожечники с чем-то вкусненьким, прикрытым полотенцами – эх, беда бедой, а еда едой, живот урчит! Откуда-то тянет пивом, но я даже и высматривать его не хочу. Всяко уж, что мои были пьяны, как черти зелёные, потому и попались…
Нет, головой тряхнуть да за поясом следить – как бы нож сволочь какая уличная, вороватая не утягала. Больше ведь у меня волочить нечего.
– Красотка, не хочешь звонкую монетку, медовенькая? – говорит вдруг густой мужицкий голос. Я на пятках разворачиваюсь, рука на ноже. Упираюсь глазами в прищуренные похотливые глаза дядьки с седыми усами и бородой, по виду крестьянина.
– Иди, дядя, да береги себя! – говорю тихо и почти ласково.
Дядькины глаза похабненько сползают по моему телу, и наткнувшись на нож, раскрываются. Вся грязища в них тут же испаряется.
– Вот же ты, сучка бешеная! – бормочет он и, сплюнув, отходит. Я как ни в чём не бывало убираю нож на место и наблюдаю жуткую нелепицу: карлик-шут со своей мадамою вокруг лошадников отираются, чью-то повозку ощупывают. На кой чёрт им лошадь? На хрена им повозка?..
Вот они, видимо, до чего-то договорившись, отошли в сторонку и жарко о чём-то перетирают с невестою. Чего это они там затеяли?.. Пойду-ка уточню, что ли.
– Слуш, это… – прочистила я горло и ткнула в плечико шута: – А куда мы собираемся, на кой чёрт повозка?
– А, так мы же придумали! – он аж подпрыгнул. – Мы с Марихен решили сделать своё представление – всем на удивление! Да не просто так, знаешь, лишь бы что, а наподобие циркаческого! Чтобы задалась единая пьеса, с сюжетом и комедией!
– Чёй-та вдруг сразу и циркаческого? – холодно пробормотала я, а сама подумала – да? А мне в этом балагане какое место, учёной собаки? Я не карлик, и не бородатая женщина, и даже не цыганка с картами – мне-то что тогда?..
– Видишь этих двух почтенных людей? – ткнул он в сторону дородных толстобрюхов на одно лицо. – Они прибыли сюда на замечательно добротной повозке, к тому же обитой хорошим, плотным холстом, как будто нам сам бог её послал для долгих дорог! Так они продавать не хотели, но я уговорил их поговорить со мной, обсудить и назначить хорошую цену, коя всех бы в самый раз устроила!