В узел бы сейчас завязаться, по земле кататься и выть, выть…
– Чего волки так страшно орут по ночам? – я, малая, у отца спрашивала, под бок ему жалась. Он укутывал меня в одеяло из овечьих шкур, а сквозняк ледяной под него так и лез, так и норовил укусить. – Их что, кто-то грабанул?
– Грабанул, ласточка, грабанул! – усмехался он и покачивал меня в горячих медвежьих руках. Борода его рыжая воняла прелой травой и старыми шкурами, щекотала мне рожицу, и я хихикала да смотрела сквозь неё, как свет костра тает и на радуги рассыпается… Эх, отец мой, отец… папка мой, прощай! Увидишь бабку – обнимай старую дрянь за меня. А увидишь Стрелу… ничего не говори, я сама ему всё скажу.
Только одно ему расскажи – что покинула я лес навсегда. Нет у меня больше дома, отец. Обездолена я, как пыль на ветру растаю, растреплюсь теперь по всему белу свету…
Всё, что моё теперь – этот вот серый неказистый конь, желторотая парочка ярмарочных дураков да любимый нож.
* * *
– Слушай, Енот, – говорю я. – Тут кое-что вдруг дотрехало до меня. А кто повозкой-то править будет, ась? Вот как белый день вижу, вы оба два не умеете!
– Не умеем, – растерянно мяукает он и бледнеет. Марихен глядит на него испуганными глазами.
– Как же это я не подумал? – спрашивает он у неё, а она с него на меня глазами перескакивает.
– А чего ты на меня глядишь, я тоже не умею! – пожимаю я плечами да руки на груди складываю. Чего, опять мне выручать? Да как вы остокарасили-то!
Смешок вырвался из горла, за ним ещё один, и вот я уже хохочу Мегги на зависть, заливаюсь, задравши голову к небу. Так и вижу себя: ноги-руки во все стороны узлами завязывающую на базарной площади: «Дамы-господа, пожалуйте сюда, представленье – всем на удивленье!» Эти оба два на меня поглазели да вслед за мной покатились со смеху. И вот стоим, три дурака, за животы держимся, а с чего – да кто бы знал?
– Уф, умора, а? – тычу в плечо шута, слёзы утираем, наржалися.
– Ладно, дамы и господа, полезайте в кузов! – машу я им. А сама пойду, что ли, потыркаюсь – где там у лошади чего. Небось, не велика наука.
– Хорошая клячка, умница!
Погладила спутанную, грязную гриву, потрепала костяную мордаху. Неказиста-то неказиста, а всё одно – истинное сокровище! Живой, тёплый зверь, да ещё и мой! Взаправдашняя моя коняга, братцы! У-у-у, ноздри какие, ноздрищи бархатные! Красавица на меня сливовый глаз скосила, покивала да фыркнула – поехали, мол, чего вымораживаться? Я улыбнулась и чмокнула её в шерстяную кость скулы.
Глядит на меня, ухом подёргивает: «Дак ты чего, править-то и правда не умеешь лошадью?» Не-а, подруга, не умею. Но ты ж у меня не дура, небось, а? Эх, гори-пропадай! Сама повезёшь, не впервой, поди, тебе. Поехали!
– Эй, там, в колымаге! – весело крикнула, обернувшись. Шут и Марихен высунули довольные, улыбчивые рожи. – Готовы, господа циркачи? Они засмеялись, закивали – ну дети, ей-богу!
Умостилась на козлах поудобнее, ноги свесила – дорога-то дальняя. Где ещё задницу размять придётся, кто знает? Уф-уф, а дышать-то как сладко… а небо как манит…
Что ж, братцы. Идите обниму, что ли. Нескоро свидимся. Досвиданьица, черти! Не держите уж зла.
Проданное дитя
Средневековая сказка о злом колдовстве
– Продай мне своё дитя, продай!
Маргарета проснулась в ледяном поту и села на кровати. Широко распахнутые глаза невидяще уставились в темноту, в ушах всё ещё стоял вкрадчивый сатанинский шёпот: «Продай, тебе всё равно ни к чему, продай! Пока не поздно, продай!»
– Пресвятая Богородица и все святые, – перекрестилась девушка, отгоняя ночной морок. – Ну какое ещё дитя, я же даже не замужем…
– Ох господи помилуй, чего ты там опять шебуршишь, госпожа моя? – недовольно заворочалась её нянька на своём ложе.
– Ничего, ничего, спи! – пробормотала Маргарета и, прикрывшись тяжёлым одеялом, замерла на постели, страшась снова уснуть и услышать проклятый шёпот. О чём он, что за ересь несёт проклятый змей, какое дитя? Ещё даже помолвки не было между ней и князем Лисицким, да она его всего раз в жизни видела! А дети – это разве не то, что посылает Господь в честном браке? Неожиданно нянька захрапела так, что Маргарета подпрыгнула.
– Господь Вседержитель, защити! – прошептала она и прижала к губам крестик на тонкой золотой цепи. Которую ночь её терзает этот страшный, проклятый шёпот и тёмные глаза нечистого блестят во тьме, как отравленные вороньи ягоды.
«А что, если я соглашусь, продам своё дитя, его же всё равно нет, так что это как бы и не по-настоящему будет?» – мелькнула шальная мысль, испугав и ободрив девушку. «Нет-нет, – торопливо залепетала она в мыслях, – я же не продаю ему настоящее дитя, настоящее же ведь ещё бог знает, когда родится – ещё и о свадьбе только вот начали говорить, так что я успею покаяться и в церкви скрыться до родов, а там сразу ребёночка покрестить упрошу, и все обойдётся!»