Маргарета дни до родов отсчитывала, не терпелось ей оставить позади тревоги и страх, увидеть, наконец, своё живое и благополучное дитя. А живот неуклонно рос, и вместе с животом росла её нежность и любовь к тому созданию, что зрело и наливалось тяжестью, словно тугое и тёплое тёмное яблоко внутри неё. Как презирала и отвергала до дрожи омерзения она первое дитя, которое ни разу своим не назвала, так обожала она этого мальчика. А это мальчик, иначе быть не может, ведь у охотника в деревне уже то ли две, то ли три девочки – хватит с него! И им с князем, безусловно, необсуждаемо нужен сын! Маргарета впервые чувствовала себя счастливой, и таким новым, совершенно небывалым чувством наполнялось всё её существо, что хотелось клубочком у камина сворачиваться, гладить живот и урчать, как довольная огромная кошка. Телесно Маргарета так прекрасно себя чувствовала – ни капли дурной тяжести, ни единого позыва тошноты! С невероятной, как летнее небо над княжескими лугами, нежностью, она ощущала первые толчки своего мальчика, и даже когда он давил пяточкой ей на органы, от боли только смеялась тихим, тёплым смехом влюблённой до безумия матери…
Да, Маргарета знала о дурной примете давать ребёнку имя заранее. Но она была совершенно, кристально уверена, что на этот раз всё у неё получится, и, поглаживая свой живот как самое немыслимое сокровище в мире, шептала:
– Луций, Луций, свет мой, мальчик мой Луций, свет мой, дитя моё, Луций!
Она так хотела этим именем, настоящим, земным, человеческим закрепить его в мире! Привязать его к земле, обеспечить его реальность!
Так и нежила, лелеяла своё волшебное, всемогущее чрево Маргарета, так и напевала ему, так и обнимала его, и гладила, и в шелка кутала, и в меха, и просила: «Будь, только будь, дитя моё, а я тебе всё отдам, что есть и чего нет у меня, найду на том конце земли и прикажу тебе в колыбельку положить, ты только будь!»
В положенную ночь, ни раньше, ни позже, Маргарета проснулась в тёплой, густой, как масляная ванна, луже. Роженица открыла глаза и позвала:
– Алиса!
Блаженная улыбка растянула губы княгини – началось! Она настроилась на боль и долгие-долгие корчи, вдохнула поглубже и пообещала себе вынести всё, всё, что угодно, ведь скоро она возьмёт на руки своё душистое ненаглядное чадо! Пусть её разрывает на части, пусть изойдёт она кровью и поджарит адская сковорода – не страшно, не тоскливо, одна лишь радость на сердце и предвкушение встречи с её Луцием!
Но, вопреки ожиданиям, княгиня только охнуть успела, как всё и закончилось.
– Это сын? – с жадным беспокойством смотрела она на крохотный комок в руках повитухи. – Почему он не плачет? – ожгло вдруг. Он же не плачет?! – Отвечай!!!
Да, это был заветный мальчик. Повитухи бились над тельцем долго, пытались так и эдак заставить его дышать. Никаких причин, ничего, что бы мешало ему жить, но… Бог решил отомстить Маргарете за сделку с Сатаной, и за супружескую измену.
– Чёрт бы его побрал, вашего Бога! – кричала Маргарета хриплым, звериным криком. Первой же повитухе, решившей её успокоить, она сжала руку так, что тонкая кость в запястье молодой и сильной женщины хрустнула.
Князь весь почернел лицом и надолго застыл, где стоял, когда вышел навстречу повитухе, робко шедшей с дикой, страшной вестью… Когда вдруг очнулся, то сухим, полумёртвым голосом велел высечь и бросить в темницу ни в чём не повинную чёрную вестницу.
Маргарета исходила волчьим плачем, ломала ногти до крови, металась и рыдала, и выла, выла… Ей хотелось умереть, сейчас же, немедленно, догнать своё уходящее дитя, хотя бы взглянуть на него, каким он был. А потом сразу можно и в ад отправляться, но только бы одним глазком взглянуть не него, прошептать ему: «Луций мой, Луций, свет, дитя моё…»
Горе и ярость её выламывали так, что только два крепких дворовых мужика сумели уложить её в постель и удерживать, пока повитуха вливала насильно в окровавленный, искусанный рот княгини вываренное на маке молоко. Скоро Маргарета ослабела и затихла. Последний жалобный всхлип вырвался из несчастной груди её, и она уснула. Спала она долго, никто не считал – чем дольше, тем лучше, лишь бы сонной смертью не ушла. Но к горькому сожалению Маргареты, этого не случилось. Она благополучно пробудилась, опухшая, безобразная, почерневшая. Осмотрелась глазами, дикими и безумными, и тотчас потребовала новую порцию макового дурмана. Она надеялась, что опоит сама себя чрезмерно и наконец умрёт во сне. А пока не умерла – спать и во сне нежно сжимать в руках, лелеять своё душистое дитя, вдыхать его тёплый, сладкий аромат, целовать нежнейшую макушечку, ловить губами прозрачные пальчики… Во сне Маргарета была так счастлива! Безграничное море нежности затопляло всё её существо, и любовь, и обожание такой силы, которое может испытывать только мать…