Возможно.
Глава 32
Два часа спустя Феба была одета, и знала, что никогда в своей жизни не выглядела более соблазнительно. Тесса великодушно прислала Нэн, чтобы помочь Патриции, и даже сама наблюдала за различными вариантами причесок.
В конце обе горничные и Тесса согласились, что волосы должны быть уложены настолько просто и элегантно, насколько возможно, так, чтобы не отвлекать внимания от платья. «И твоего прелестного личика, дорогая».
Конечно же, по мнению Фебы, это означало, что основной приманкой для внимания всего мира – и Брукхейвена! – будет ее грудь. Ее смущала мысль о том, чтобы появиться на публике такой… обнаженной.
И все же Феба видела, как Тесса одевала и худшие платья, также как и другие леди в обществе. Очевидно то, что неприемлемо для дочери викария из Торнтона, естественно ожидается от новой маркизы Брукхейвен.
Я – и мои груди – просто оказались перед необходимостью привыкнуть к этому.
Так же, как и викарий, очевидно. Он поджидал снаружи ее спальни, когда девушка вышла оттуда с плащом в руке, павлиньи перья высоко покачивались над ее головой.
Глаза викария широко раскрылись, и за этим последовал серьезный приступ кашля. Наконец он собрался с силами – но при этом уставился Фебе куда-то в левое плечо. Она сама сильно покраснела, подумав о том, что ее очень сдержанный отец видит так много из ее… ах, имущества.
Викарий откашлялся в последний раз.
– Моя дорогая… – начал он. – Я на минуту хотел бы поговорить с тобой.
Тесса и Нэн уже благоразумно отошли прочь.
– Да, папа?
– Я… э-э… я подумал, что пришло время похвалить тебя за то, как ты преодолела свое… – Он бросил один беспомощный взгляд вниз, затем крепко зажмурил глаза. – Свое прошлое безнравственное поведение.
Лицемерия было столько, что Феба уже едва выносила его. Все эти годы идеального поведения принесли ей только критику, но при этом демонстрация себя полуодетой для привлечения внимания своего жениха была встречена с одобрением.
Она была всего лишь глупым ребенком. Она сделала ужасную ошибку.
В ответ, вызвав у нее потрясение, викарий по существу поместил ее в тюрьму, наняв слуг, единственной задачей которых было надзирать за ней. Они либо игнорировали ее, либо готовы были сделать из нее заключенную одним быстрым движением.
И какое же основное различие между богатым маркизом и бедным учителем танцев? Деньги. И племенная кобыла отправляется к тому, кто предложил самую высокую цену.
А что подумает богатый маркиз, когда обнаружит, что приобрел порченый товар?
– Папа… – Ей больше не с кем было об этом поговорить. – Папа, что я буду делать в свою брачную ночь, когда Брукхейвен обнаружит, что я не…
– Не готова? – Викарий прервал ее слишком быстро – и его яркий румянец происходил вовсе не от брезгливости.
Феба заморгала.
– Ты знаешь?
Отец отвел взгляд и откашлялся.
– Нечего знать. Совсем нечего.
Феба была ошеломлена. Викарий, самоуверенный божий человек, оказался лгуном. Более того, он полностью ожидал от нее, что его дочь будет лгать для того, чтобы поймать и уложить в постель маркиза. Неужели ему было даже все равно, в каком порядке последуют эти события?
Как смеешь ты так жестоко судить меня за мое бедное, заблудшее сердце? По крайней мере, я грешила из-за любви!
Но вслух она сказала только:
– Да, папа.
Викарий запыхтел, очевидно, довольный ее подобающим смирением.
– Ну, никогда не позволю говорить, что я не отдаю должное там, где это нужно! Ты прошла долгий путь от той дикой и своенравной девчонки, которой ты была, моя дорогая.
– Неужели? – И все же, кем она была сейчас – буйной, неукрощенной, чувственной Фебой из своего прошлого, или чопорной, скромной, безупречной Фебой из своего настоящего? Один мужчина хотел одну из этих женщин, другой мужчина хотел совершенно противоположную.
Я скучаю по этой девушке.
Я скучаю по себе.
Но эта девушка никогда не станет герцогиней Брукмур. Эта девушка никогда не будет неприкосновенной.
Рейф совершал нечто непростительное, и он знал об этом. Пока он готовился к своему отъезду, то пересмотрел каждую деталь своих дел, ничего не оставив незаконченным, ради чего ему понадобилось бы вернуться.
Игра за сердце Фебы была понятным делом – делом, которое он каким-то образом может проиграть. Рейф просто ощущал слишком сильную боль, чтобы беспокоиться об этом. Дьявол на его плече давал советы, а он прислушивался – и намеревался использовать этот последний шанс с ней.
Если она примет его, то он навсегда потеряет своего брата.
Если она отвергнет его, то он в любом случае потеряет Колдера, потому что будет не в состоянии встретиться лицом к лицу с будущим здесь, в Англии – проживая дни в доме своего брата, наблюдая, как Колдер долго и счастливо живет со своей прекрасной новой женой.
Осталась последняя вещь, о которой нужно позаботиться. Рейф стоял перед туалетным столиком, уставившись вниз на кольцо с печатью Марбруков, которое было такой же составной его частью, как палец, на котором оно провело последние двадцать лет.
Не было возможность вернуться, поле этого предательства своего брата, не было пути вернуться домой… никогда.
Печатка ударилась о хрустальное блюдо, звякнув, как колокол.
Голос в его сознании произносил слова на грани ужаса.
Что ты делаешь? Ты сошел с ума? Ты же Марбрук! Это единственная вещь, которая у тебя осталась!
Это не имело значения. Его сердце было вырвано из его груди, и находилось в плену других рук, а он даже не мог сожалеть об этом. Если и была когда-то женщина, которая была достойна того, чтобы утратить ради нее душу, то это была Феба. Если Рейф будет дышать, есть и спать остаток своей жизни с этой дырой в груди, то агония жизни без нее будет большей, чем он сможет вынести. Она тоже любит его. Он должен в это верить. Он может быть тем мужчиной, которого она хочет – он должен в это верить, или, несомненно, умрет.
Рейф потер ребром ладони то место, где раньше находилось его сердце. Боль не утихала, потребность в Фебе не уменьшалась.
С этим ничего нельзя было поделать.
По крайней мере, независимо от результата, эта пытка наконец-то прекратится.
Глава 33
Лакей был одет в обычную голубую с черным ливрею, экипаж, стоявший на улице перед Брук-Хаусом, был именно тем, в котором они выезжали раньше. Не было ничего, что могло бы заставить Фебу подозревать что-то странное в обтянутой перчаткой руке, которая потянулась к ней из темноты внутри экипажа.
И все же в тот момент, когда она положила свою руку в перчатке на эту ладонь, девушка догадалась.
Она попыталась вырваться, но рука Рейфа крепче сжала ее запястье и неумолимо втащила в карету.
Или, возможно, она сама охотно забралась внутрь. Феба не могла ясно мыслить, когда он прикасался к ней!
В любом случае, она оказалась в темном экипаже, наедине с мужчиной, с которым она не должна была быть наедине. Рейф немедленно отпустил ее, как только захлопнулась дверь экипажа, но Феба все еще могла ощущать тепло его пальцев, прикасающихся к ее руке. Ее живот напрягся, и она неловко заерзала. Даже то, что она просто находилась рядом с ним, производило самый тревожный эффект на местечко между ее бедрами. Каждое подскакивание и дребезжание кареты угрожало ухудшить ее состояние, и чем дольше Рейф позволял тянуться молчанию, тем напряженнее становилась ситуация.
Наконец Феба не смогла больше выносить ее.
– Где он?
Она услышала, как он глубоко вдохнул.
– В Хартфордшире. Что-то взорвалось.
Она ожидала, что Рейф уточнит, но между ними снова опустилась тишина. Феба должна была заполнить ее дополнительными вопросами, или чем-нибудь бессмысленным о вечернем тумане, но она слишком долго колебалась для обычного разговора и не смогла заставить себя снова заговорить.