И редкий русский отзовется о русских, как о равных среди равных: у всех, мол, свои достоинства и недостатки, удачи и провалы, и у нас — вот такие и такие.
15. Выпьем с горя, где же кружка — русский национальный сосуд для водки? На прощание — про официантов, халдеев проклятых, сколько через них народных денег загублено.
В цивилизованной стране официант — это такой же человек, как ты, и работа у него такая же, и уважение ему такое же, и спрос такой же, просто его работа — принять твой заказ и принести блюда, а вообще вы с ним — равные, у обоих свое человеческое достоинство. У нас официант — обычно, обычно, — это специфическая смесь льстивости и наглости, подобострастия и хамства. Он тут же оценивает платежеспособность клиента, уверенность или робость, агрессивность или покорность. Неуверенному в себе он нагло навяжет блюда подороже, которых бедолага и не хотел. Он будет смотреть свысока. Но если — цыкнуть, чтоб летал мушкой, и дать понять, что пришел знаток с деньгами, он будет сносить от тебя грубость с ласковой улыбкой: «А как же!..» Он попытается навязать слабому клиенту свою волю, чтоб раскрутить на бабки, и презирает его, — но уважает того, кто сам его презирает и гоняет, зато кинет большие чаевые.
Он демонстрирует уважение к силе и презрение к слабости. А вы про демократию. В застолье как нигде раскрывается душа народа, есть мнение.
А варварский рев музыкальных децибел в российских кабаках!
16. И пьем мы как-то уж больно допьяна, имея цель выпить много. Да не только в праздник, а так, вообще. Тоже ведь какая-то туземная черта.
17. И совокупляемся куда беспорядочнее, чем в цивилизованных странах (если верить гадине-статистике). Тоже, понимаете, дети природы… цветы неразумные…
Ребята, у нас действительно большие проблемы. Мы действительно наполовину уже потеряли свою страну. И процесс отнюдь не выглядит прекратившимся.
Вместо шоковой терапии, которую нам когда-то обещали, мы получили один шок, зато большой и длинный. Вся терапия досталась трем процентам богатых, вот они действительно поздоровели домами, кошельками и лицами от диетологов и пластических хирургов.
Россия может быть великой страной.
Но это не значит, что Россия великая страна сегодня.
Мнение о сегодняшнем величии России — это память о вчерашнем дне и надежда на завтрашний. Вчерашний прошел. Завтрашнего может не быть.
Вся атрибутика нашего величия — досталась нам от прошлого. И это прошлое продолжает удаляться, растворяться, исчезать.
Все тенденции сегодняшнего дня ведут Россию не в сияющее завтра, а в яму, в нети, в распад. Все эти тенденции намечены.
Продекламированное укрепление государственности — лишь слова, на деле развал государства продолжается: народ и страна проигрывает везде, по всем статьям.
По продолжительности жизни, по уровню здравоохранения, по душевному доходу, по уровню преступности……
О русском хамстве
Разогревался разговор о хамстве на Первом телеканале, когда чисто русский человек Игорь Фесуненко, матерый журналист-международник и бывалый путешественник, в ответ на прямой вопрос врубил:
— Я объездил более ста стран, но более хамской страны, чем Россия, простите, не видел.
Сладкий шок мазохизма качнул аудиторию.
Все народы хороши, выбирай на вкус: я не приемлю расизм как генетическое обоснование моральных черт. Человек есть наложение генотипа на фенотип, давно знают медики. Но фенотип: о времена! о нравы! и так всю дорогу, в смысле весь исторический путь.
Норманы хамили малоорганизованным славянам. Княжьи дружины материли смердов. Боярская челядь измывалась над холопьями. И тока-тока, понимашь, императорского звания потомки Петра, окноруба-европейца, подпустили достоинства меж приличных (при лицах которые непотерянных) людей — как грянул Великий Хам, и жлобство стало похвальной нормой. На ты! С матюгом! По рылу! Мы академиев не кончали!
Да разве мог русский офицер прилюдно и матерно «тыкать» офицеру подчиненному?! Оба были сословия благородного, дворянского. А потом оба стали сословия чернокостного, рабоче-крестьянского, и мелихлюндии сделались неуместны. А по морде — уместно.
Нравы лакеев и пролетариев стали законодательствовать во дворцах. Из грязи в князи. Нет худшего господина, чем вчерашний раб.
И все-таки, и все-таки, трудноистребимая интеллигентность пускала корни и цеплялась за крепостные преграды нашей жизни, как вьюнок за сортиром воображает себя академическим плющом на стене Кембриджа. И обращались на «вы», и называли по имени-отчеству, и не считали возможным материться в присутствии дам, а дамы так вообще изъяснялись в рамках словаря. И хотя понятие «честь» было трачено властью, как эсесерной кислотой, но понятие «скромность» еще пропагандировалось, а «стяжательство» осуждалось.