Второй случай был еще хуже, настолько хуже, что после него Анна перестала спать по ночам. В супермаркете, на кассе, перед ней стояла молодая женщина с маленькой девочкой, лет четырех, с двумя смешными косичками и розовой курточке. Анна, оплачивая покупки, случайно подняла глаза и увидела над головой женщины дату. «Завтра». Яркую, четкую, неумолимую. Девочка дергала мать за рукав, просила купить шоколадку, капризничала. Анна смотрела на них и чувствовала, как внутри закипает тошнотворная, бессильная ярость. Она решила действовать иначе. Она проследила за ними до дома — обычной девятиэтажки в спальном районе. На следующий день она пришла туда снова. Придумала дурацкую легенду про сотрудницу собеса, проверяющую счетчики воды. Набрала код домофона, поднялась на этаж. Женщина открыла дверь. Усталая, в домашнем халате, с влажными после душа волосами, она без особого удивления впустила Анну в квартиру. Анна говорила что-то про поверку, про обязательные показания, а сама лихорадочно соображала, что делать дальше. Девочка, та самая, в розовом, сидела на кухне на полу и рисовала цветными карандашами. Анна зашла на кухню, чтобы проверить трубы под раковиной, женщина пошла за ней. Они говорили о воде, о платежах. Анна тянула время, тянула, изо всех сил, из кожи вон лезла, чтобы не дать женщине выйти из квартиры, думая, что если та останется дома, то ничего не случится. Женщина отвлеклась на Анну, на ее дурацкие вопросы, и на секунду выпустила дочку из поля зрения. Девочке наскучило рисовать, она вскарабкалась на подоконник, чтобы посмотреть, что там во дворе делается. Облокотилась на москитную сетку. Анна увидела это краем глаза, дернулась, хотела закричать, но крик застрял где-то в горле, превратившись в сиплый, нечленораздельный хрип. Сетка, старая, проржавевшая по краям, не выдержала веса ребенка. Выпала вместе с рамой. Девочка, не успев даже понять, что произошло, просто исчезла из проема. Звук удара с улицы, приглушенный расстоянием, был коротким и сухим, как треск сломанной ветки. Анна выбежала из квартиры, не помня себя. Она слетела по лестнице, выскочила во двор и увидела то, что видеть было нельзя. Розовая курточка, косички, лужа крови на асфальте. Женщина, выбежавшая следом, уже стояла на коленях и выла, страшно, по-звериному. Анна посмотрела на нее. Над головой женщины дата «завтра» погасла в ту же секунду. Она погасла, когда тело ребенка коснулось земли. Женщина осталась жива. Если это можно было назвать жизнью. Анна поняла: своим состраданием, своей дурацкой попыткой спасти, она не отвела удар, она просто переадресовала его. Перенаправила на самое беззащитное, на того, кто был ближе. Она не спасла женщину. Она убила ее дочь.
После этого Анна решила твердо: никаких больше попыток. Никаких. Она заперлась в своей квартире на окраине, зашторила окна и выходила на улицу только глубокой ночью, когда город пуст, и можно не бояться случайно увидеть чье-то лицо и прочитать на нем приговор. Она покупала еду в круглосуточных ларьках, бродила по безлюдным дворам, глядя себе под ноги, и возвращалась домой до рассвета. В ее сознании, в этом добровольном заточении, начала формироваться ужасная, чудовищная теория. Она не просто наблюдатель. Она — детонатор. Ее взгляд — это спусковой крючок, который запускает необратимый механизм. Она вспомнила все: Никиту, мужчину в парке, женщину в супермаркете. Стоило ей увидеть дату и хоть как-то, даже мысленно, попытаться вмешаться, как смерть находила человека с какой-то изощренной, садистской неумолимостью, будто ее проклятое внимание было сигналом для безжалостного режиссера, который до поры до времени просто ждал, когда актеры выйдут на нужные мизансцены. Ее сострадание, ее страх — это не человеческие чувства. Это часть механизма. Способ доставить жертву в нужную точку в нужное время. Она — катализатор. Она — чума.
Кульминация этого внутреннего ада, этого медленного, вязкого ужаса, наступила в дождливый октябрьский вечер. Анна стояла на мосту через Яузу. Внизу тяжело и темно текла вода, фонари отражались в ней дрожащими, расплывчатыми пятнами. Дождь, мелкий и противный, моросил по лицу, смешиваясь со слезами, которых она давно уже не чувствовала. Над ней самой никогда не было цифр. Она проверяла, подходила к зеркалу, всматривалась в отражение, но ничего не видела. Только свое собственное, бледное, измученное лицо с запавшими глазами и бесконечной усталостью в каждой черточке. Сегодня она и не хотела ничего видеть. Она решила, что единственный способ остановить этот конвейер смертей, разорвать эту порочную связь между ее взглядом и чужим концом, — это убрать из уравнения себя. Перестать быть глазом. Перестать быть. Она перелезла через перила, мокрые, скользкие, холодные. Металл обжигал пальцы. Внизу ждала вода, черная, равнодушная, как сама вечность. Она уже собралась разжать пальцы, сделать последний шаг в пустоту, как вдруг чья-то сильная рука мертвой хваткой вцепилась ей в запястье, а другая грубо обхватила за талию, рванула назад, перебрасывая ее обратно, на мокрый, грязный асфальт набережной. Она упала на колени, больно ударившись, и замерла, тяжело дыша.