Понимала ли девушка всю тяжесть, что легла на ее молодые плечи, когда вышла она впервые из кабинета начальника главного отдела комендатуры Вилли Мюллера? Сознавала ли, на что обрекает себя, когда говорила, смеясь (но так, чтобы слышали все ожидавшие приема), случайно оказавшейся здесь знакомой: «А он, знаешь, милый, наш будущий начальник. Право, с ним приятно разговаривать».
Понимала. Сознавала. И вскоре добилась своего. Сорокалетний майор (в недавнем прошлом бухгалтер крупного магазина в Берлине) по-русски говорил плохо, особенно когда был в подпитии, что случалось с ним нередко. А дело приходилось иметь с деревенскими и волостными старостами, старшими полицаями. Требовался хороший секретарь-переводчик. Присмотревшись к Гавриловой, Мюллер назначил ее своим секретарем, освободив от других обязанностей.
Спустя два десятилетия после войны, когда «тайна фрейлейн Раи» оставалась для многих еще нераскрытой, автор этих строк слышал от старожилов древнего города:
— Раиса Гаврилова, говорите? Жила в Опочке при немцах такая. Про семью худого слова не скажешь, а она за сладкой жизнью погналась. Сам Гофман, начальник хозкомендатуры, ухлестывал за ней.
Хорошо входила в свою роль Рая. И лишь однажды, в предновогодний вечер, вернувшись домой, неожиданно разрыдалась, припав к коленям матери:
— Не могу! Не могу! Стрелять их всех надо, мерзавцев, а я…
Как в детстве, гладила Пелагея Тихоновна голову дочери, перебирала растрепавшиеся волосы, а вымолвить слова не могла — убито молчала. Поняв состояние матери. Рая поднялась, улыбнулась сквозь слезы:
— Прости, мамочка. Просто устала я. — И, повернувшись к вошедшему племяннику, спросила: — Юра, в огне брода нет, правда?
— В огне? — недоуменно повторил подросток. — Ты что, шутишь?
— Нет, не шучу. Запомни, дружок. Нет в огне брода. И никогда не ищи его там.
— Хорошо, не буду, — охотно согласился Юра. — Только ты не плачь, пожалуйста.
Юра обожал свою молодую тетю. Он знал, что теперь на ней держится вся семья. И он готов был драться с каждым, кто осмелился бы в его присутствии сказать про нее что-либо плохое…
В начале первой военной зимы Опочка ни разу не упоминалась в сводках Совинформбюро. Не фигурировал город на берегах Великой и в сообщениях гитлеровской ставки. Сюда не прилетали бомбардировщики с красными звездами на крыльях. Редко гремели в лесах под Опочкой и выстрелы. Оккупанты решили обосноваться в древнем городе прочно: разместили на его окраинах крупные склады оружия, военного имущества и провианта, отводили сюда на отдых и переформирование части, потрепанные в боях под Ленинградом.
Понимая стратегическую важность шоссейной магистрали, проходящей через Опочку на Ленинград, командование фашистских армий группы «Север», не скупясь, насытило город подразделениями охранных войск и контрразведывательными органами. Опочецкое отделение службы безопасности возглавил эсэсовец гауптштурмфюрер Крезер, в фельдкомендатуре распоряжался сгорбленный злой старик генерал Скультэтус. Гайки оккупационного режима были завинчены туго. Подручные Крезера и жандармы тайной полевой полиции бросили многих жителей района за колючую проволоку в городской концлагерь, в котором от голода и ран умирали военнопленные.
Казалось, ничто не может потревожить спокойную жизнь оккупантов. На новогоднем вечере в казино, обращаясь к офицерам, приехавшим в Опочку на отдых, генерал Скультэтус самодовольно говорил:
— Господа! Отдыхайте. Набирайтесь сил, помня добрую традицию прусского офицерства: в свободный час — вино, женщины, карты. Чувствуйте себя здесь, как в нашем дорогом фатерланде. В районе, который волей фюрера отдан в мое распоряжение, торжествует «новый порядок», о каком-либо сопротивлении большевиков не может быть и речи.
Крезер, сидевший за отдельным столиком со штурмбанфюрером из псковского гестапо, зло процедил:
— Расхвастался, старая калоша. Бисмарк в свое время называл таких господ уволенными в отставку трупами. Что он понимает в сопротивлении русских? Большевики не сопротивляются лишь тогда, когда становятся мертвецами.
Крезер, матерый контрразведчик, не терпел барабанно-торжественных выступлений генерала. Он был хорошо информирован о крупных неприятностях, причиненных партизанами под Ленинградом 4-й танковой группе Гёпнера. Гауптштурмфюрер знал и о том, что тяжелый «майбах» фельдмаршала фон Лееба в дни октябрьского штурма большевистской цитадели на Неве все реже и реже показывался на фронтовых дорогах. И виной тому была не осенняя распутица, а дерзкие засады партизан.