Да и в районе Опочки обстановка спокойствия и благодати, по его мнению, была лишь в представлении офицеров-интендантов да некоторых умников абверовцев, не имевших дела с подпольщиками. Ему-то, Крезеру, они были достаточно хорошо известны по фатерланду. А подпольная работа шла уже и здесь, на берегах Великой. Кто-то дважды перерезал кабель фронтового значения. Кто-то помог бежать нескольким военнопленным из концлагеря. В поселке Красногородске, что в тридцати верстах от Опочки, секретарь комсомольского райкома ходит по деревням, будоражит народ, а агенты, посланные им, Крезером, не могут его схватить.
Да и от арестованных что толку? Фанатики. Были двое в его руках. Привезли из Красногородска лесного бандита Василия Орехова. Сам допрашивал, приказал своим подручным не сразу прибегать к сильным средствам физического воздействия. Рассчитывал — одумается мужик, назовет фамилии оставшихся в районе коммунистов, а тот, поднявшись с пола, плюнул в лицо фельдфебелю Гансу да крепко выругался. И надо же: повели на расстрел в противотанковый ров — бежал. Ранили, но скрылся…
Разведчица назвалась Ниной. Девчонка, но за наивной угловатостью он сразу почувствовал недюжинную твердость. Ведь изувечили всю, дико кричала, когда Ганс вонзил скальпель в грудь, а пришла в сознание — ни слова о штабе дивизии, оставившем ее со спецзаданием. И где рация спрятана, не сказала. Приказал повесить публично, с завязанными глазами, обвинив в попытке отравить немецких офицеров…
Налив в бокал вместо шампанского водки, он предложил гостю:
— Только за мертвых большевиков в новом году, коллега!
Казино полнилось шумом. Яркий свет заливал помещение. Грянула музыка…
«Крупные силы красных прорвались за линию фронта…» Это сообщение с железнодорожного узла Новосокольники в конце января 1942 года первым в Опочке принял помощник коменданта Дэмайт. Оно было как снег на голову. Затем последовала серия телефонных звонков о разгроме гарнизонов в Насве, Выдумке, о бое на станции Маево. Перепуганный шеф тайной полевой полиции в Пустошке полковник Родэ сообщил в штаб охранных войск о движении в направлении города конного корпуса Красной Армии. Гарнизон Опочки был поднят по тревоге.
У страха глаза велики. Не сразу разобрались гитлеровцы в том, что громит железнодорожные гарнизоны и сметает на своем пути органы оккупационной власти не полный корпус, а всего лишь рейдирующая бригада партизан. Правда, соединение было особое, созданное разведотделом штаба Северо-Западного фронта, но все же число «хлопцев батьки Литвиненко» (так вскоре по имени командира стали называть бригаду) не превышало четырехсот.
Опочецкий гарнизон залихорадило. Сформированные из его подразделений карательные отряды то бросались к поселку Кудеверь, то направлялись к селу Глубокому, сутками сидели в засадах на развилках лесных дорог. А Литвиненко, точно насмехаясь, проходил вблизи сторожевых постов гитлеровцев и сам из засад громил карателей на марше.
— Нет! Нет! Не спорьте. У этого лесного бандита полно помощников. Они есть в городе. Быть может, и в этом доме…
Так, брызжа слюной и размахивая руками, кричал в кабинете Гофмана Райхерт, когда Гаврилова принесла коменданту на подпись бумаги. При появлении Раи гестаповец закончил подчеркнуто сдержанно:
— Мой дорогой майор, давайте вместе следить, чтобы ни одна бумажка комендатуры не стала достоянием агентов партизанского главаря. Будем осторожны, ведь они могут быть рядом.
Райхерт и не подозревал, как он близок к истине. Это случилось на пятый день после того, как гауптман Дэмайт, воскликнув «Доннер веттер», побежал докладывать генералу о «прорыве фронта красными». Гаврилова решила любой ценой встретиться с разведчиками Литвиненко и стала искать предлог для поездки в ближайшую к Пустошке волость. Но ехать не пришлось. Возвращаясь с базара, у моста через Великую она неожиданно услышала:
— Потише, девушка.
Рая вздрогнула: и голос, и эти слова она уже где-то слышала. Вспомнила: когда гитлеровец ударил на площади военнопленного, а она крикнула: «Гад!» — и рванулась из толпы, чья-то сильная рука потащила ее обратно. Нет! Ошибки здесь не могло быть, и все же Гаврилова повернулась не спеша, с небрежной улыбкой. У перил стоял старик нищий. Его стального цвета глаза, глубоко спрятанные под густыми рыжими бровями, блестели молодо и немного насмешливо. Протянув руку, он прогнусавил:
— Подайте, Христа ради, — и, принимая от Гавриловой оккупационные марки, скороговоркой добавил: — Если узнали, то рискните в воскресенье принести сюда что-либо поценнее этих бумажек.