— Для кого? — машинально спросила Рая.
— Для батьки Литвиненко.
И нищий быстро заковылял прочь.
В ту ночь Гаврилова ни на минуту не сомкнула глаз. В «нищем» Рая не сомневалась: не мог быть провокатором человек, удержавший ее от смертельно опасного шага. Беспокоило девушку другое: какие прежде всего сведения сообщить Литвиненко? Она лихорадочно перебирала в памяти все, что старалась раньше запомнить.
Воскресное «подаяние» сотрудницы хозкомендатуры было богатым. В бумажке, вложенной в хлеб, перечислялись номера воинских частей, находившихся в Опочке на довольствии, сообщались данные о составе и вооружении гарнизона, назывался срок отправки из города в сторону фронта автоколонны с боеприпасами.
Нищий, принимая из рук Раи краюху хлеба, быстро проговорил:
— Спасибо. Через неделю встретимся здесь же. Если не приду, передашь тому, кто остановит тебя словами:
«Потише, девушка». Ответишь: «А я не тороплюсь». Повторно скажут: «Потише, фрейлейн».
К мосту подошли с корзинами две деревенские женщины.
Нищий опять загнусавил:
— Бабоньки, пожалейте несчастного. Нутро у меня отбитое.
Всю неделю Гаврилова жила в страшном напряжении: с жадностью набрасывалась на каждую бумажку, поступавшую из воинских частей, дважды вела рискованный разговор с обер-лейтенантом из строительной организации Тодта, приехавшим из Острова, напросилась на поездку в Красногородск. Гарнизон поселка на реке Синей получал провиант через Опочецкую хозкомендатуру. Поехала несмотря на вьюгу.
Вернулась Гаврилова в город поздно, метель к тому времени усилилась. Яростно крутила снежные космы по безлюдным улицам, зло стучалась в затемненные дома. С трудом добралась Рая до своей Почтовой. Возбужденная, радостная вошла в дом:
— Ну как вы тут, не замерзли еще?
— Слава богу, наконец-то, — вздохнула Пелагея Тихоновна. — Сама небось закоченела, а нас спрашиваешь. Иди погрейся у плиты да поешь — там твое любимое блюдо.
Уплетая за обе щеки жареную толченую картошку, вывалянную в муке, Рая похвасталась:
— А я сала немножко привезла.
В комнате было тепло, и только морозные узоры на окнах напоминали о непогоде. Пелагея Тихоновна, как обычно, склонилась над старенькой машинкой: что-то перешивала для продажи на рынке. Оля, примостившись на скамейке рядом, читала вслух один из ранних рассказов Горького. Юра что-то мастерил по хозяйству. Рая любила такие вечера — с громким чтением пушкинских сказок и горьковских произведений. Иногда мать откладывала шитье и рассказывала про колчаковщину в Сибири, про своих двух братьев-партизан, погибших в те далекие годы. Нередко перед сном в комнате тихо звучала песня. Чаще всего пели «Катюшу».
Раздался негромкий стук, и через минуту на кухне появилась Аня, раскрасневшаяся от мороза. С осени она работала в казино судомойкой и официанткой и часто задерживалась допоздна.
— Устала? — подошла к ней Рая.
— И не говори, сестренка. Смертельно. Перед закрытием неожиданно заявился Скультэтус. Злыдень старый, два раза выгонял из зала: то ему не так, это не этак. — Аня сладко потянулась. — Зато до чего приятно после всей этой грязи очутиться на свежем воздухе, пробежать по морозцу!
— И все же, — Рая отвела Аню к окну, — тебе удалось узнать, о чем шел разговор?
Аня отколола хрустящую корочку льда от стекла и рассмеялась.
— Попробуй не узнать. Ты ведь меня поедом заела бы. — И уже серьезно прошептала: — Говорили офицеры о новом командующем всеми войсками под Ленинградом. Видно, туго им там приходится. Фамилия его фон Кюхлер. Туда какие-то тяжелые пушки перебрасывают. А к нам зенитчики приедут. Свои хлопушки на валу у Великой поставят.
— Аннушка, до чего же ты у меня славная! Спасибо, дорогая. Дай я тебя поцелую.
— Хватит вам там миловаться, — Пелагея Тихоновна поднялась из-за стола. — Пора спать.
Погасла коптилка в домике на Почтовой. Заснули дети. Забылась тяжелым сном долго ворочавшаяся на постели Пелагея Тихоновна. И лишь не могут угомониться сестры.
— Ты спишь, Аня?
— Нет.
— О чем думаешь?
— Об Алексее. Погиб он. Чую сердцем — погиб.
— Хороший он у тебя. Прямой. Честный.
— Благодарна я ему. Останусь живой — всю жизнь буду помнить…
— Значит, любит по-настоящему.
…Девичья фамилия Пелагеи Тихоновны — Яковлева. Жили Яковлевы в годы гражданской войны в Сибири. Когда оттуда уходили солдаты чехословацкого корпуса, один из них — Антон Урбан — силой увез с собой шестнадцатилетнюю Настеньку Яковлеву. Вернувшись на родину, женился на ней. Аня и Оля — его дети. Прошло двадцать лет. Подросли дочери: старшей исполнилось восемнадцать, младшей — восемь. Захотелось Анастасии Тихоновне Урбановой показать им Россию, повидаться с сестрой, братьями. Долго хлопотала и добилась визы. Приехала в Москву, оттуда в Опочку к сестре. А незадолго до войны девочки осиротели.