Рая тогда же сказала матери:
— Аня и Олюшка теперь для меня больше чем родные. Учиться брошу, работать пойду, только чтобы все мы вместе были.
— Как же иначе, доченька. А учиться — учись. Проживем.
В городе мало кто удивился, когда Гаврилова удочерила их, сменив и фамилию и отчество. Вот и стали и Аня, и Оля, и Юра Пелагею Тихоновну мамой звать. Она и была для всех четверых настоящей матерью — мужественная, добрая русская женщина.
У горя много дорог, у счастья — меньше. Но пришло и оно в дом Гавриловых. Полюбил Аню младший лейтенант Алексей Чугурмин. Сирота. Воспитанник полка. Коммунист. Нашлись советчики: «Не женись, на службе отразится». Препятствия стали чинить. К генералу — командиру соединения поехал Алексей. Победила любовь. Светлым майским днем 1939 года назвал Чугурмин Аню своей женой…
Уснули в ту метельную ночь Рая и Аня, когда лениво прокукарекали третьи петухи. А новый день принес радость. В комендатуре стало известно о «фейерверке» на Ленинградском шоссе, устроенном «хлопцами батьки Литвиненко» из снарядов, направленных из Опочки в действующую армию. Рая ликовала. В полдень она постучала в кабинет Райхерта. Молча положила на стол смятую копировальную бумагу. Гестаповец впился в нее глазами. На копировке явно проступали номера воинских частей.
— Ты почему подобрал этот бумаг?
Рая смущенно улыбнулась:
— Господин оберштурмфюрер, эту бумагу бросил в мусорный ящик фельдфебель Курт. А ведь вы приказали копирки уничтожать.
На лице Райхерта появилось подобие улыбки:
— О, это гут! Ты действительно есть умный девица. Я к тебе буду питайт полное доверие.
Старший делопроизводитель комендатуры фельдфебель Курт придирался по любому поводу к служащим-русским, нагло приставал к молодым женщинам. По настоянию Райхерта он был наказан, и Гофман перевел его в охрану.
Наступило воскресенье. Как на праздник шла Гаврилова к мосту. Трижды приходила, а «нищий» не появлялся. Минул день, второй. В среду, когда торопилась домой обедать, услышала за собой шаги. Чуть-чуть обернулась — ее догонял немецкий офицер. С горечью подумала: «Еще один ухажер», но вдруг услышала:
— Потише, девушка.
Посмотрела назад. Лейтенант в полевой форме вермахта. В черных как уголь глазах смешинка. Небрежно ответила:
— А я не тороплюсь.
— Потише, фрейлейн.
Рая быстро разломала в сумке хлеб, достала бумажку — не подавать же краюху. Взял — и ни слова, даже спасибо не сказал. В душе шевельнулась обида, но Рая улыбнулась и насмешливо проговорила:
— Между прочим, господин лейтенант, немецкие офицеры не разминают сигареты пальцами, как это делаете вы сейчас.
Сверкнул в ответ белозубой улыбкой незнакомец:
— До свидания, фрейлейн!
Как-то, просматривая документы о поступлении квартирной платы, Гаврилова обратила внимание на то, что с некоторых граждан плата взимается не полностью. Строго спросила сдававшего ведомости Шпилькина:
— Кто принимает у вас квартплату?
Высокий, худощавый бухгалтер райуправы вытянулся в струнку, но ответил тихо, чтобы не слышали другие сотрудники комендатуры:
— Беженка Андреева, — и еще тише добавил: — Может, и пожалела кого, так вы уж простите, барышня, у нее семья в Ленинграде, а там, говорят, люди от голода как мухи мрут.
— Ведомость в порядке, — Гаврилова оторвала глаза от бумаг. — Только в следующий раз сдавайте их в двух экземплярах и пусть приносит сама Андреева.
Оставшись одна, девушка в верхнем углу сводной ведомости против напечатанного слова «Утверждаю» написала размашисто: «Мюллер». Подпись была подделана безукоризненно.
Ушел Шпилькин, и Рая задумалась: значит, главбух не только знает о недоборе денег, но и поощряет Андрееву. И ей сегодня «удочку забросил» — не случайно про Ленинград заговорил. Зачем?
А что она о Шпилькине знает? Исполнителен. Вот и все. Маловато для оценки человека. Да, еще: относится к немцам без подобострастия, со служащими спокоен, ровен. Это уже что-нибудь значит. И все же…