Высокого светловолосого парня со впалыми бледными щеками знали хорошо в поселке. Сердобольные женщины жалели, товарищи в присутствии Виктора старались о болезнях не говорить. Секретарь школьного комитета комсомола Дорофеев не переносил жалости к себе. Энергичный, всегда полный интересных задумок, веселый, общительный, Виктор был заводилой в кругу молодежи.
Туберкулез в первые дни войны дал новую вспышку, и Виктор с трудом поднимался с постели. О службе в армии, хотя бы в тыловых частях, он и мечтать не мог, а горячее сердце комсомольца звало к действию. Особенно тяжело было по ночам: ни света, ни радио. Метался юноша в своей постели-клетке. Склонялась над сыном мать, шептала:
— Потерпи, Витенька, потерпи, милый. Вот намедни обещали мне барсучьего сала принести. Поешь с медом — полегчает.
— Спасибо, мама. Спасибо, родная. Все буду пить, что скажешь, лишь бы сил набраться. Они мне ох как нужны…
Фашисты ворвались в поселок Пушкинские Горы под вечер 13 июля… Сохранилось письмо Александра Сергеевича Пушкина из села Михайловского, датированное тоже этим числом. Поэт сообщал П. А. Вяземскому, что начал «романтическую трагедию» и не может вытерпеть, чтоб не выписать ее заглавия: «Комедия о настоящей беде Московскому государству, о царе Борисе и о Гришке Отрепьеве писал раб божий Александр сын Сергеев Пушкин в лето 7333, на городище Ворониче».
Но та беда, которую к Воронину принесли солдаты в мышиного цвета шинелях, была несравненно страшнее событий, легших в основу пушкинского «Бориса Годунова».
— Руссиш капут! — гоготала солдатня военной комендатуры, оскверняя русскую святыню — Пушкинский холм.
— Пушкин — дикарь. Ницше — бог, — философствовали за бутылками шнапса гитлеровцы рангом повыше.
И вдруг… Темной осенней ночью рядом с поселком раздалась пулеметная трель. Затем ухнула пушка.
Сигнал тревоги — строчка трассирующих пуль в небо с горы Закат — поднял на ноги весь гарнизон. Комендантский взвод занял оборону. Темень. Мелкий нудный дождь. Тишина… Нервы гитлеровцев не выдержали, и они открыли беспорядочную стрельбу из автоматов. Всполошились и команды, расквартированные в Михайловском, Колоканове, Подкрестье. Всю ночь палили оккупанты, пугая неведомого противника и подбадривая себя.
Утром в поселке только и разговоров было, что про ночную стрельбу.
— Из окружения пробились наши, целый полк, — говорили одни.
— Партизанский отряд пытался ворваться в поселок, — утверждали другие.
Но офицеры комендатуры быстро установили истину: кто-то в полночь забрался в подбитые советские танки, стоявшие на летном поле бывшего аэродрома, и устроил переполох.
Происшествие насторожило коменданта. Была усилена патрульная служба, приняты и другие меры. Гестаповец Вильгельм Шварц поучал сотрудников комендатуры:
— Нужно беспощадно карать жителей за малейшее проявление неуважения к «новому порядку».
Вскоре после ночной стрельбы Дорофеев попросил младшего брата:
— У меня к тебе, Женя, дело есть. Важное. Ты как-то говорил мне, что видел Кошелева, который обычно у нас на школьных вечерах на баяне играл. Верно?
— Точно, видел, — подтвердил Женька.
— Ну так вот, разыщи его во что бы то ни стало и попроси к нам зайти. Затем найди Лешу Иванова и Малиновского Толю, скажи — брат обижается: забыли, мол. Пусть завтра под вечер забегут в подкидного сыграть. Ребята они надежные. — Последнее слово Виктор произнес тихо и значительно.
Сообразительный Женька радостно блеснул глазами:
— Есть, товарищ секретарь, собрать надежных ребят!
Степан Петрович Кошелев зашел в тот же день. Хотя он был намного старше Дорофеева, но относился к нему как к равному. Виктор уважал баяниста за дружбу со школьниками, знал, что для некоторых ребят с нелегкой судьбой Степан Петрович был добрым советчиком.
— Зачем звал? — без обиняков спросил Кошелев, входя в комнату к Виктору.
— Соскучился. Сиднем сижу, а ты по белу свету бродишь, наверное, слышал что-либо правдивое да хорошее.
— А со мной Москва нет-нет да и поговорит.
— Так, значит, не сдал?
— Значит, не сдал. Только жердь, что антенну держала, в печке сжег.
— Молодец! Какой ты молодец, Степан Петрович! — Глаза Дорофеева радостно сверкнули. — Теперь дело пойдет.
— Какое такое дело?
— Борьба подпольная с фашистами. Не на жизнь, а на смерть. Завтра ядро боевой группы собираю.
Настала очередь удивляться Кошелеву.
Собрались ребята открыто — за картами, благо игра в них поощрялась блюстителями «нового порядка».