Вражеские автоматчики, прочесывая заболоченный лес, миновали топь. Но еще четверо суток дороги у болота были забиты гитлеровцами. Красноармейцы провели это время без еды, без сна, имея на вооружении лишь штыки-кинжалы. Наконец под покровом ночи им удалось пересечь большак, контролируемый мотоциклистами, углубиться в сухой лес. Отдышались. Жадно проглотили крупу, найденную в телеге, оставленной кем-то на лесной поляне.
Корякин предложил:
— Вот что, ребята, нужно решить, как быть дальше. Пусть скажет первое слово Инсафутдинов. Он у нас человек партийный.
Невысокий, плотно сбитый Инсафутдинов угловато повернулся к товарищам:
— Хорошо, скажу. И прежде всего напомню, что мы красноармейцы, хотя и находимся на оккупированной врагом территории. Мы давали присягу защищать Родину до последнего дыхания. А теперь партия требует создавать в захваченных врагом районах партизанские отряды, диверсионные группы для борьбы с вражеской армией, разжигать партизанскую войну, взрывать мосты, портить телефонную и телеграфную связь, поджигать склады оккупантов, громить их обозы. Мне думается, это имеет к нам прямое отношение.
— Точно! — поддержал Инсафутдинова Борис Кичасов. — Попытаемся догнать своих, не получится — будем партизанить.
…Шли и день, и два, но фронт уходил вперед быстрее. В Предкове решили задержаться. Правда, невелика деревня — два десятка хат, укрыться трудно, но уж больно приглянулась она радушным приемом. Первой встретила их молодая учительница Евгения Мелихова. Узнав, кто перед ней, сказала:
— Можете мне довериться, товарищи. Поможем вам затаиться до поры до времени, это мой долг, я комсомолка. Вот комсомольский билет.
Так четверо сдружившихся стали «приезжими дальними родственниками» в крестьянских семьях: Борис Кичасов — в деревне Малеево, Степан Корякин — в Богомолове, Николай Кичасов и Разитдин Инсафутдинов — в Предкове. Трудное башкирское имя могло вызвать подозрение у оккупантов (по-русски Инсафутдинов говорил хорошо), пришлось ему «перекреститься»— стать Александром Ивановичем Мелиховым.
Переступили красноармейцы порог крестьянской избы, и ее хозяева — вся семья Мелиховых прочно связала свою дальнейшую жизнь с их судьбой. Позже, когда пришла пора активных действий, Евгения Мелихова, ее отец Михаил Акимович, мать Екатерина Осиповна, тринадцатилетний брат, тоже Женя, стали «глазами и ушами» партизанского отряда: ходили в разведку то в Идрицу, то в Себеж, то в Долосцы. А тогда, при первом знакомстве, старший из Мелиховых посоветовал Инсафутдинову:
— Отдохни трохи, и наведайтесь в Малеево, к Андрею Лукичу Власову. Он голова колхоза нашего. Як скажет, так и поступайте. Лукич знает, что к чему в сегодняшней жизни.
Они встретились возле Предкова на лугу. Андрей Лукич с семнадцатилетиим сыном Петром косили траву. Поздоровались. Власов сразу понял: незнакомец — переодетый военный, но виду не подал, ожидая, пока Инсафутдинов сам начнет нужный разговор.
Среднего роста, широкий в плечах, быстрый в движениях, Андрей Лукич выглядел моложе своих сорока трех лет. Таилась в его фигуре какая-то приглушенная лихость. Это не ускользнуло от наблюдательного Инсафутдинова, и он спросил:
— А вы, Андрей Лукич, часом в прошлом не военный моряк?
Власов добродушно рассмеялся:
— Угадал, малец. Служил я на флоте. В Кронштадте, минером. А як была гражданская, довелось и повоевать трохи. На бронепоезде беляков громили.
— А мы к вам за советом, Андрей Лукич.
— Ну, коли за советом, то пошли до дому.
Нужный разговор состоялся. Власов посоветовал Инсафутдинову и его товарищам обжиться, завести в деревнях хорошие знакомства, намекнул, что поможет связаться, с кем надо. На прощание сказал:
— Дождь и прута не повернет, а ручей полено унесет. Так Александр Васильевич Суворов говорил. В кучу сбиться надо, мальцы, в кучу.
Было ли самому Власову все ясно в наступившей жизненной круговерти?