— Не оглядывайся, парень, — советует Машерову пожилой красноармеец, — долговяз ты больно, заметят, что головой вертишь, — пальнут. Им, гадам, это просто. Шагать еще долго. Успеем навострить лыжи, утекем.
Но убежать по дороге не удалось. В Себеже колонну распихали по товарным вагонам, заколотили окна, двери… Гудит паровоз, сыплет искрами в темень ночи. Мчится состав на запад. Колышутся вагоны. Задыхаются люди от зловония, спертого воздуха. Натыкаются друг на друга, падают на раненых. Ноги свинцом налиты, а присесть негде. Стоны, вопли. Ругань. И вдруг бодрый голос:
— Потеснитесь, товарищи. Ломать решетку в окне нужно. Прыгать будем.
Кто-то из пожилых крикнул:
— Да что вы, хлопцы! На такой скорости и ночью — смертушка верная.
— Косая и здесь с нами, — сипло закашлял раненый, отодвигаясь от стенки, — удачи вам, ребята!
Машеров (это он уговорил рискнуть двух красноармейцев и одного бедолагу земляка) протиснулся к стенке вагона первым. Затрещала решетка в сильных руках.
— А ну-ка проверь, парень, не дремлет ли пулеметчик в хвосте эшелона, — предложил командир с забинтованной головой, подавая Машерову кусок толстого картона.
Нет, не дремал гитлеровец. Сразу же раздалась длинная очередь. Прошла минута, другая.
— Высовывай еще раз, — одновременно раздалось несколько голосов.
Теперь выстрелов не было. Видимо, решил часовой, что пленные высунули доску или картон для усиления тяги в вагон свежего воздуха, поленился наблюдать.
— Первому прыгать менее опасно, — сказал Машеров, — пулеметчик не успеет дать очередь. Я помоложе всех, буду замыкающим.
Ему возразили:
— Ты предложил, тебе и пример показать.
— Пусть будет по-вашему. Коль не разобьюсь, по свисту найдете. Спасибо, товарищи.
Высунувшись в окошко, Петр повис на руках и метнулся вперед строго по ходу поезда, стараясь угодить на междупутье. Получилось. И сразу с полотна. Отдышавшись, прошептал: «Аж искры с глаз». Усмехнулся, вспомнив, что так обычно говорил приятелям, таким же, как и сам, подросткам, рассказывая о прыжках с товарных платформ. В школьные годы приходилось частенько «зайцем» добираться в районный центр — и обратно.
Долго еще после того, как замолк стук колес, оставался Петр в кустах вблизи железнодорожной насыпи. На свист никто не отзывался. То ли товарищи по неволе пошли в лес в противоположную сторону, то ли так и не решились прыгать. Было тихо. Пахло разогретой сосной.
— Ну что ж. Значит, один. В путь, товарищ Машеров, — усмехнувшись, вполголоса сам себе приказал Петр.
Он шел, избегая дорог, темными коридорами лесных просек. Таился в несжатой ржи, где-то рядом двигались танки с крестами на броне. Прятался под вывороченными деревьями-великанами в часы, когда нарушал ветер предосеннюю задумчивую тишину бора, а небо начинало сильно греметь, расчерчивая все окрест пиками молний.
Преодолеть недельный опасный путь по литовской земле помогали мысли о близких людях, о заветном, что хранится в памяти, о прошлом. Во время двухдневного пребывания в пересыльном лагере в Пустошке, в часы кошмарного марша по шоссе в колонне военнопленных воспоминания не давались Петру, хотя он и пытался заставить себя думать о чем-то добром, мирном, чтобы обрести хоть на миг душевное равновесие. В голове беспрестанно стучало тогда одно — бежать. Теперь перед тем, как забыться в коротком сне, он отдавался полностью во власть воспоминаний.
Каждому настоящему человеку в час тяжелых испытаний нужна антеева земля. Петр горячо, по-юношески был влюблен в места, где родился и вырос. Деревушка Ширки, привольно раскинувшая свои сады на берегу речки Оболенки, казалась ему самой красивой и живописной на земле. А Россоны, с чудесным видом на безбрежное озеро…
Соловьиною песней увиты Твои нивы, леса, Беларусь…
Строгий, но справедливый отец — бескомпромиссный в своих взглядах и решениях сельский активист (рано ушел из жизни Мирон Машеров), малограмотная, но с живым крестьянским умом мать, Дарья Петровна, не робевшая перед бедой женщина, из тех, кто «коня на скаку остановит, в горящую избу войдет». Брат Павел, тоже сельский учитель, младшие сестры Оля, Надя — они теперь были с ним, с Петром, рядом — в сердце, в мыслях. Они незримо звали его к действию. И он убыстрял шаги. Что делать — знал твердо…
— Петенька, родненький! Да откуда же ты? — обняла сына Дарья Петровна.
— Издалека, мама. А чего плачешь?
— И от радости, и от горя. Прознают про тебя враги — не пощадят. Пока в местечке нет еще власти фашистской, а солдатни их полно кругом.