Завершающим аккордом операции «Савкинский мост» было уничтожение в ночь на 14 апреля 1943 года фашистского гнезда в селе Сутоки — форпоста мелких гарнизонов на стальной магистрали Себеж — Пустошка. Успех обеспечили внезапность и умелые действия отрядов бригады под командованием Николая Михайловича Вараксова.
Враг ожесточенно сопротивлялся даже тогда, когда партизаны преодолели проволочные заграждения и ворвались в траншеи. Засев в каменных зданиях школы, больницы и аптеки, гитлеровцы губительным огнем отсекали бросавшихся на штурм бойцов. Пожар демаскировал партизан. Окончательную победу принес смелый бросок к зданиям, где засели гитлеровцы, гранатометчиков во главе с балтийским моряком Сергеем Шуваевым. Гранаты и термитные шары сделали свое дело.
Лишь два десятка фашистов выбрались на лед Сутокского озера. Известно, что лед русских озер и рек еще со времен разгрома немецких псов-рыцарей на Чудском озере всегда был непрочным для иноземцев-захватчиков. Таким он оказался и на этот раз.
На побуревший хрупкий лед легла последняя автоматная очередь.
«А озера тут голубые…»
Кто вырастил тебя, гордое и мужественное племя? Где ты нашло такую силу гнева и ярость такую?
Июнь. В древней Руси этот месяц назывался «изок» (кузнечик) и считался концом предлетья. Чудесная пора — теплые ливни, ясные зори.
Рита Ляшкевич любила в такие дни заплывать на лодке далеко-далеко от берега и любоваться оттуда тающими очертаниями прибрежных зданий. Себеж казался ей сказочным градом Китежем, поднявшимся из озерных пучин. Остановит, бывало, лодку, опустит длинные каштановые косы в воду и смотрит, как отражается в ней небо.
Рита мечтала парить в воздушном океане. Приехав на каникулы в родной город в июне сорок первого, она безапелляционно сказала закадычной подруге Кате Крыковой:
— Все равно полечу. Вот посмотришь: вернусь на берега Невы — и сразу на занятия в клуб. Медкомиссию я уже прошла, с парашютом знакома.
А любимому — молодому авиатору писала:
«…Прощаюсь с юностью. Часто, взяв гитару, отправляюсь в плавание. А озера тут голубые…»
Письмо в Ленинград отправлено не было. Себеж заняли фашисты. Загадили, осквернили все, что было до боли дорого. Рита еще не успела по-настоящему осознать происходившее — обрушилось неожиданно. Она, мечтавшая подняться в небо, не расстававшаяся с томиком любимого Пушкина и декламировавшая стихи Маяковского, — дочь частного торговца. Заискивающий перед врагами отец. Безропотная мать с ее мольбой о терпении. Мальчишка брат, прельстившийся формой полицая… Тяжело переживала девушка предательство близких, не жила, а пребывала в каком-то мутном, грязном тумане. Даже о самоубийстве подумывала. Но однажды, в первые дни 1943 года, пришла в ортскомендатуру. Теребя свои чудесные косы, потупив взор, тихо сказала:
— Хочу помогать новой власти.
— Гут, гут, — расплылся в улыбке помощник коменданта и, мешая русские и немецкие слова, затараторил: — Ваш фатер говорийт нам. Ви умный, красивый фрейлейн…
Теперь нередко, идя на службу, Рита слышала позади себя осуждающие голоса:
— И эта тоже… Девка продажная…
Нет! Комсомолка Ляшкевич не продала ни свои идеалы, ни свою мечту. И девкой фашистской не стала, хотя многие офицеры гарнизона добивались ее благосклонности. А пошла работать в управу Рита по совету Ивана Елисеева — разведчика Надежного.
«Я, — докладывал позже Елисеев комбригу Марго, — давно за ней наблюдал. Девчонка тряслась вся, когда гитлеровцы к ней приставали. Стал и я «ухаживать». Как-то подошел к ней, а она мне:
— Чего зенки пялишь, холуй фашистский?
— Выбирай выражения, — говорю. — Сама-то…
Вскипела пуще прежнего:
— Подстилка фашистская, хочешь сказать?
— Нет, — отвечаю. — Ты настоящая. А вот вид бы следовало делать, что такая же, как я.
Опешила. А я повторяю:
— Вид только, а служить — нашим.
Уже засомневалась:
— Кому — нашим? Шутту твоему, что ли?
— Дуреха. Нашим — Конопаткину, Марго. Небось, слышала такие фамилии?
Повернулся и ушел. Риск, конечно, был, но дело выгорело. Дня через три сама меня разыскала. Спрашивает: