— Романтиком становится ваш подопечный, Гавриил Яковлевич. Всегда такой сдержанный, сегодня не скупится на похвалы партизанам — не разведчик, а завзятый журналист.
— Видимо, стоят они того, а романтика в нашем деле не помеха, — ответил Злочевский.
Марго и Чугунов встретились в деревне Мишин Остров (северо-западнее Себежа), где в те дни находился штаб партизанской бригады. Первым начал разговор Чугунов:
— Раз с бородой, значит дело имею с комбригом Марго. Так ведь?
— Точно, — улыбнулся Марго. — Ну а вы, очевидно, майор Чугунов, хотя мельник Жуков, доложивший о вашем появлении в районе, ваших примет не сообщил.
— Будем знакомы, — Чугунов протянул Марго руку, — командир спецгруппы. Майор. Константин Дмитриевич. Мои люди действуют вблизи Опочки, Красногородска. Осваиваем ваш Себежский район. На очереди — Латвия. Война, сами знаете, окончательно повернула на запад. Оперативно переданная важная информация — девиз этих дней. Ваша разведка работает неплохо, но в контакт с ней входить мне не следует. Одна просьба: предупредите своих командиров. Буду неожиданно появляться в вашей зоне и так же исчезать. Пусть не ищут встреч. И не садятся на «хвост». — Чугунов улыбнулся, и его суровое лицо стало вдруг мягким, добрым. — А теперь поделитесь вашими новостями.
Чугунову понравился основательный рассказ Марго о положении в деревнях района. Невольно сравнил его с командиром одного из отрядов, на которого на днях жаловались ему жители двух деревень: самодовольный, дескать, раз оружие в руках, нам все дозволено. А здесь полное понимание неимоверной тяжести крестьянской жизни на оккупированной территории. Узнав о партизанском госпитале, Чугунов попросил:
— У меня есть несколько раненых. Подлечите?
— Конечно. Сейчас же распоряжусь, — ответил Марго.
Расстались командир спецгруппы и партизанский комбриг довольные друг другом.
Спецгрупла «Борец» была одной из наиболее сильных как по составу, так и по результатам своей деятельности. Боевых столкновений с гитлеровцами она избегала. Разведку вела широко и основательно. Чугунова даже отзывали один раз из вражеского тыла для личного доклада начальнику штаба фронта об обстановке в контролируемых районах. Чугунову было присвоено внеочередное звание «майор» и предоставлен отпуск. Но от отдыха разведчик отказался и попросил подполковника Злочевского переправить его «домой».
Злочевский с большой симпатией относился к Чугунову, следил за его ростом в разведке. Знал, как нелегко поначалу складывалась жизнь будущего разведчика: работать начал с ранних лет, затем гражданская война. Был ранен…
Понимая, о каком «доме» говорит его подопечный, Злочевский спросил:
— Выходит, привык к берегам Великой, прикипел?
— Не то слово, Гавриил Яковлевич, люблю…
Чугунов встал и с чувством продекламировал:
— Насчет тишины, — Злочевский засмеялся, — тут что-то не то…
— Из песни слова не выкинешь. Вините Николая Алексеевича Некрасова. Его стихи.
— Ну, раз рвешься в дело, организуем переправу, — резюмировал Злочевский.
На другой день Чугунов был уже под Торопцом, в деревне Шейны. Там в те дни у калининских партизан было «окно» для прохода на оккупированную территорию Белоруссии.
Наряду с подготовленными разведчиками в группе «Борец» были и бойцы из местного населения. Брал их Чугунов после негласной предварительной проверки. И это оправдывало себя. «Борец» не имел провалов по вине чугуновцев. Не случайно в документе оккупантов конца 1943 года, в котором содержалась характеристика партизанских сил, действовавших на стыке трех республик, спецгруппа «Борец» упоминалась только в одном пункте, который иначе как чушью не назовешь: утверждалось, что большинство бойцов этой группы — «немецкие перебежчики, кавказцы, французы…».
Как бы смеялись Екатерина Долгополова — ржевская медичка, опочане Виктор Любимов и Алексей Петров, себежанка Оля Жукова, если бы знали, что в далеком Берлине их будут считать парижанами, а то и чистокровными баварцами, правда, изменившими своему фюреру.