А мальчишки? Те и вовсе чувствовали себя участниками событий грозных лет. Когда один из старожилов села, говоря о том, что среди томсинцев в годы войны не было предателей, обратился к собравшимся: «Ведь правду я говорю, старики, не было?», из зала раздался звонкий мальчишеский голос: «Не было, дяденька, не было!»
И никто в зале не рассмеялся…
И опять мы с Марго в лесу. И опять окрест белым-бело. И заячьи следы — неповторимая грамматика зимнего леса зовет идти дальше. Не зря же мы взяли с собой ружья.
И мы идем. Мне хочется задать Владимиру Ивановичу вопрос, на который он не ответил в ту ночь, когда метель застала нас в пути. Но я не задал этого вопроса. Не задал потому, что бывший комбриг-5 ответил на него в своей книге «Пылающий лес». Да и тогда он знал, как ответить, но песня растревожила.
А позже, летом, была у меня поездка по дорогам партизанским с Бойдиным. Федор Тимофеевич живет в Калинине и занят сугубо мирными делами — «командует» двумя десятками хлебозаводов. Прежде всего мы побывали в Щукине. Там сейчас центр богатого колхоза «Весенний луч». Колхозный клуб к нашему приезду был набит людьми до отказа. Высокий, худой, с морщинками на загорелом лице, но все с тем же озорным мальчишеским взглядом, рассказывал партизанский комбриг о днях, опаленных огнем великой войны, о разгроме фашистского гарнизона в Щукине. В рассказ вторгались голоса из зала:
— Точно, Тимофеевич. Так и было!
— А первый снаряд прямо в дзот угодил.
— Ну и драпанули тогда фрицы!
В углу у двери, как и в Томсине при встрече с Марго, шушукались подростки. Судя по всему, они были явно недовольны тем, что родились поздно и не смогли шагать партизанской тропой рядом с двадцатилетним комбригом. Бойдин понимающе смотрел в сторону ребят. Разве не хотелось и ему в свое время скакать на врага вместе с чапаевцами? Светлое это чувство — желание входить в жизнь смелым и мужественным.
Теперь путь мой лежал в столицу. Старинные московские дома как старые книги. Смотришь на них, и невольно охватывает чувство ожидания чего-то таинственного. Откроешь дверь — перевернешь страницу и попадаешь в иные времена, в другой мир.
Дверь 91-й квартиры в старом московском доме по улице Чаплыгина мне открыла невысокая пожилая женщина.
— Здесь живет семья генерала Оленина?
— Да. А вам кого?
— Очевидно, вас, если вы Мария Федоровна и к тому же…
Женщина посмотрела на меня удивленно:
— Что к тому же?
— Разведчица Олень.
Хозяйка квартиры смущенно улыбнулась:
— Ну, про это я уже совсем забыла. Заходите.
В старинных домах обязательно есть семейные альбомы. Тяжелые, с толстыми листами. Выглядят они старомодно, зато сколько интересных событий запечатлено на пожелтевших фотографиях!
Листаем один из таких альбомов. Фотография молодого рабочего в красноармейском шлеме…
— Муж, — отвечая на мой вопросительный взгляд, говорит Оленина. — Его в армию взяли в тридцать втором, по спецнабору. А поженились мы немного раньше. Он слесарем на «Треугольнике» работал, а я швеей-мотористкой на фабрике имени Володарского.
На той же странице альбома фронтовой снимок. Три генерала склонились над картой. Слева — Василий Максимович Оленин. Далеко шагнул ленинградский слесарь!
В центре — совсем молодой генерал. Уж очень знакомое лицо.
— Черняховский?
— Он. В бытность командующим армией. Мой в него влюблен был тогда.
— Когда — тогда?
— Когда я Оленем была.
— А где Игорек? — поинтересовался я.
— Пошел по стопам отца. Офицер. У него уже давно своя семья.
В Москве живет и первый командир бригады «За Советскую Белоруссию» Петраков. Он главный конструктор отдела одного из столичных научно-исследовательских институтов. За доблестный труд награжден орденом Ленина.
Были и другие встречи. В страдную пору встретился я впервые и с Василием Ивановичем Силачевым. Страда у него — путина. Вот уже несколько лет бывший пограничник, командир спецотряда возглавляет крупнейший в стране рыболовецкий колхоз «Балтика».
В кабинете Василия Ивановича на стене большая карта Балтийского моря. На нескольких участках ее группируются флажки. Так обычно обозначают корабли, находящиеся вдали от родной гавани.