Сутки над рекой Великой полыхало зарево пожаров. Гавриловы поначалу подались всей семьей в лес. Потом, как и другие опочане, не успевшие эвакуироваться, вернулись в город. Заняли небольшой уцелевший домик на Почтовой улице.
Страшным было это возвращение. Ушли в лес свободными людьми, а вернувшись, стали «руссиш свиньи». Сытые, наглые лица чужеземцев кругом и грозные приказы, регламентирующие каждый шаг, каждый поступок… Кусает губы Рая, слушая днем трескучие сводки о победах «железных армий фюрера». С ненавистью смотрит на репродукторы, а по ночам плачет в подушку. И простить себе не может: как это она так некстати в начале войны уехала к родным в Опочку! Надо было добиться отправки на фронт.
— Кто же знал, что такое приключится, — успокаивала Пелагея Тихоновна дочь. — Переживем как-нибудь злое лихо. Притаимся. А там, глядишь, и наши вернутся.
Наши… Рая видела их в один из осенних дней. Изможденные, опухшие от голода и побоев, в изодранных гимнастерках, шли пленные бойцы Красной Армии по улицам Опочки в окружении охранников и овчарок. Военнопленных гнали в Псков. Шли они молча, не оглядываясь по сторонам, но как-то подтянуто, собранно. И Рая, стоявшая в толпе на базарной площади, чувствовала, что это несломленные, мужественные люди.
Толпа на площади зашумела. К пленным бросились подростки, плачущие женщины. Они совали красноармейцам в руки хлеб, яйца, сало.
— Шнель! Цурюк! Шнель! — орали конвойные.
И тогда, покрывая общий шум, раздался сильный мужской голос:
— Выше головы, товарищи! Красная Армия вернется! Мы изрядно поколотили фашистскую погань под Ленинградом.
К кричавшему — высокому худощавому краснофлотцу с окровавленной тряпкой на голове — подбежал гитлеровец и ударил его прикладом.
— Что ты делаешь! — рванулась к обочине дороги Гаврилова.
Но чья-то рука удержала ее, и Рая услышала:
— Потише, девушка.
Краснофлотец споткнулся, по тотчас же выпрямился. Изо рта у него текла кровь. И Рая хорошо расслышала слова:
— Идите в партизаны, товарищи! Помогайте нашим разведчикам. Не покоряйтесь фашистам, якорь им в глотку!
Вынырнувший внезапно сбоку гитлеровский фельдфебель дважды выстрелил в моряка…
В часы тяжелых ночных раздумий Рая все чаще и чаще вспоминала бледное лицо с немигающим горящим взглядом и худую поднятую вверх, сжатую в кулак руку. Она повторяла предсмертные слова краснофлотца, ища в них ответ на мучившие ее вопросы. А их было немало. Семья у Гавриловых большая: Рая, мать, Аня с ребенком, тринадцатилетний племянник Юра и его одногодка Оля, сестра Ани. Запасов продовольствия — никаких. Вот и выбирай: либо в лес к партизанам иди (но как их найти?), либо к оккупантам на службу за кусок хлеба нанимайся. Впрочем, может и на службе у фашистов своим можно пользу приносить?
И решилась. В хозяйственной комендатуре каждого поступавшего на работу русского допрашивал гестаповец Райхерт, типичный пруссак лет сорока пяти. Он подолгу рассматривал в упор вызванного человека, ошарашивал его неожиданным вопросом, говорящим, что в отделении службы безопасности все о нем известно.
С Гавриловой у Райхерта произошла осечка. Первый бой, как правило, определяет всю жизнь солдата на войне. Рая подсознательно понимала этот неписаный закон и к первому своему поединку с матерым врагом хорошо подготовилась. Вела себя в кабинете гестаповца не робко, но и не вызывающе. На вопросы отвечала откровенно, смело. Да, она не думала, что войска фюрера займут Опочку. Да, она комсомолка и значилась в активистах. А как же иначе, если хочешь учиться? Можно ли ей доверять на работе? Будет стараться, но господину офицеру виднее.
— А красивый и умный фрейлейн не боится гестапо? — задал последний вопрос Райхерт.
И тут Гаврилова сделала отличный ход:
— А почему нужно бояться гестапо? Там же работают доверенные люди самого фюрера.
Райхерт разразился тирадой о могуществе гестапо, а затем изрек:
— Будешь служить в отделе господина Мюллера.
Рая покинула комендатуру довольная. И не только потому, что так быстро решился вопрос о работе. Девушка почувствовала даже какую-то уверенность в себе. Чувство было крошечное, как язычок пламени, лизнувший мокрые ветки костра в ненастье, но яркое, драгоценное. Теперь она твердо решила служить оккупантам так, чтобы они не сомневались в ее желании работать на благо «нового порядка», и в то же время искать, искать, неустанно искать ниточки связи со своими: в хозкомендатуре уйма сведений, нужных родной армии и партизанам. О том, что рано или поздно они заявят о себе, Гаврилова не сомневалась.