Вечером 15 октября, в чайной на Горького, Карл встретился с первым связным, Еленой Соколовой, 30-летней стенографисткой московского обкома. Карл сидел за угловым столом, его серое пальто висело на спинке стула, серые глаза скользили по залу, выискивая угрозу. Его пальцы сжимали стакан с чаем, пар поднимался к лицу. Соколова вошла, её серый платок был влажным от дождя, лицо бледным, глаза бегали, отражая свет лампы, её пальцы нервно теребили сумку, где лежали бумаги. Она села напротив, её голос дрожал, едва слышный над гулом чайной:
— Александр, я достала данные обкома. Это всё, что вы просили.
Карл спросил спокойным, доверчивым тоном:
— Назови имя, Лена. Кто отвечает за секретные протоколы?
Соколова замерла, её пальцы сжали сумку, голос понизился до шёпота, она оглянулась, проверяя, не следят ли за ней:
— Иван Фёдоров, секретарь обкома. Он подписывает все протоколы, ведёт переписку с наркоматами, хранит ключи от сейфов.
Карл передал ей конверт с деньгами под столом, его пальцы едва коснулись её руки, холодной и дрожащей:
— Подробности. Его расписание, привычки, связи. Всё, что знаешь.
Соколова наклонилась ближе, её платок соскользнул, обнажив тёмные волосы:
— Фёдоров работает допоздна, а по вторникам, он задерживается вообще до полуночи. Его помощник, Сергей Лебедев, передаёт письма в наркомат тяжёлой промышленности. Фёдоров осторожен, проверяет бумаги лично, они усиливают охрану, боятся утечек. Он не доверяет даже своим.
Карл кивнул, его лицо осталось неподвижным, он записал данные в блокнот, спрятанный под пальто: «Фёдоров, секретарь, вторник, полночь, Лебедев, наркомат». Он встал, оставив монету на столе, его шаги растворились в шуме чайной. Соколова осталась сидеть, её пальцы дрожали, сжимая конверт, глаза следили за тенью Карла, исчезающей за дверью.
Карл, шагая по улице, где лужи отражали фонари, чувствовал, как его сердце бьётся чуть быстрее. В своей квартире он достал записи, его карандаш двигался быстро, буквы были мелкими, аккуратными, а чернила немного пачкали пальцы. Он сжёг бумагу в жестяной банке, пепел осел на дно, запах гари смешался с сыростью.
На следующий вечер, 16 октября, в трактире на Замоскворечье, Карл встретился со вторым связным, Дмитрием Кузнецовым, курьером обкома. Карл сидел в углу, его пальто было застёгнуто, глаза следили за входом. Кузнецов вошел. Он сел напротив, его пальцы нервно сжимали кружку, пот стекал по вискам, несмотря на холод. Карл спросил:
— Дмитрий, списки документов. Какие бумаги проходят через обком?
Кузнецов, понизив голос, сказал:
— Протоколы заседаний, списки делегатов, переписка с наркоматами. Фёдоров подписывает всё, отправка в Тулу завтра, в семь утра.
Карл передал конверт с деньгами под столом:
— Подробности. Какие документы, кому отправляют, кто принимает?
Кузнецов напрягся, его глаза забегали, пальцы сжали конверт:
— Протоколы от 10 октября, списки делегатов на съезд, письма в наркомат тяжёлой промышленности. Принимает Пётр Волков, секретарь наркомата в Туле. Курьеры под охраной, их проверяют, они боятся утечек.
Карл кивнул, записал в блокнот, спрятанный под пальто: «Протоколы, 10 октября, делегаты, наркомат, Тула, Волков». Он встал и вышел.
17 октября Карл заметил слежку на Арбате — мужчина в шинели, шёл за ним уже довольно долгое время, то и дело останавливаясь. Карл ускорил шаг, он резко свернул в переулок. Человек последовал за ним, его сапоги захлюпали по лужам. Карл побежал, он опрокинул ящик с яблоками, их сок брызнул на мостовую. Он рванул через двор, стал перелазить через забор, его пальто зацепилось за гвоздь, ткань треснула, кровь засочилась из царапины на руке. Он нырнул в подворотню, преследователя не было видно, его дыхание сбивалось, а сердце бешено колотилось. Он не пошел сразу домой, а немного поплутал по соседним улицам, наблюдая, не появилась ли новая слежка. Убедившись, что хвоста нет, он пошел домой.
В своей квартире он проверил радиопередатчик. Он отправил шифровку в Берлин: «Обком: Фёдоров, протоколы, переписка, списки, Тула, Волков». Карл, знал, что ОГПУ близко, их агенты могли выйти на его след в любой момент. Что это была за слежка? Или у него паранойя? Он не знал, но надо было быть начеку.
Его мысли возвращались к Берлину, к сестре Эльзе, к её письмам, которые он хранил в портфеле, к запаху кофе в кафе на Курфюрстендамм, к джазу, льющемуся из окон. Москва была чужой, холодной. Он лёг спать, но сон не шёл — тени ОГПУ были слишком близко, их шаги эхом отдавались в его мыслях.