Дверь отворилась, и вошёл Вернер Кох. Его лицо, смягчилось, когда он заметил Марию. Он снял фуражку, стряхнул снег с плеч и подошёл, его голос был ласковым, с лёгким баварским акцентом:
— Хельга, ты, как всегда, точна, как швейцарские часы. В этом снежном хаосе ты выглядишь как луч солнца.
Мария лучезарно улыбнулась ему:
— Вернер, ты всегда знаешь, как польстить.
Он сел напротив, заказал кофе и глинтвейн, его глаза светились радостью, но в них мелькала усталость:
— Знаешь, Хельга. Город меняется. Пакт, совещания, беготня… Но давай не о работе. Ты как? Мария, отпивая глинтвейн, его тёплый вкус согревал горло, ответила:
— О, обычная неделя. Документы, встречи, скука. А ты? Вермахт, должно быть, бурлит.
— Вермахт всегда бурлит. Но сегодня я свободен. Давай, после кафе, прогуляемся? Снег делает Берлин волшебным, как в сказке.
Они вышли из кафе, холодный ветер ударил в лицо, снег скрипел под их ногами. Унтер-ден-Линден была полна жизни: дети катались на санках у обочины, торговцы предлагали горячие каштаны, их голоса перекрикивали гул толпы, а рождественские ёлки, украшенные стеклянными шарами и серебряными лентами, сияли на каждом углу. Рука Марии в кожаной перчатке слегка касалась локтя Вернера, поддерживая иллюзию близости. Её глаза, скрытые под длинными ресницами, скользили по толпе, замечая всё: двух офицеров СС, шепчущихся у витрины, женщину с ребёнком, покупающую рождественскую звезду, и мужчину в сером пальто, который, кажется, мелькнул в толпе уже второй раз. «Слежка? Или я слишком подозрительна?» — подумала она, её сердце забилось быстрее, но улыбка осталась безупречной.
Вернер указал на огромную ёлку у Бранденбургских ворот, украшенную сотнями свечей и стеклянных шаров:
— Хельга, посмотри на эту ёлку. Она напоминает мне Мюнхен в детстве. Мы с братом строили снежные крепости до тех пор, пока мать не звала нас на ужин.
Вернер остановился, его глаза потеплели, он повернулся к ней, снег оседал на его фуражке:
— Знаешь, что я подумал… Может, сбежать от всего этого? В Баварские Альпы. Снег, лыжи, шале с камином. Только ты и я, Хельга. Без этого берлинского шума.
— В горы? Звучит как мечта, Вернер. Но твоя работа… Разве тебя отпустят на пару дней?
Вернер наклонился ближе, его дыхание коснулось её щеки:
— Для тебя — да. Работа может подождать.
Они свернули к Тиргартену, где деревья, усыпанные снегом, стояли, как молчаливые стражи. Дорожки были почти пустынны, лишь редкие прохожие, закутанные в шарфы, спешили домой. Запах мокрой хвои и дыма от каминов витал в воздухе, а звуки далёкого органа из Берлинского собора неподалёку добавляли меланхолии. Мария, думала: «Горы — идеальный шанс выведать больше. Но это риск. Если он заподозрит, я не выберусь». Она сказала:
— Баварские Альпы… Я представляю, как мы катаемся на лыжах, пьём глинтвейн у камина. Но, Вернер, ты правда сможешь оставить свои дела?
— Хельга, для тебя я найду время. Даже если весь Берлин будет гореть.
Они дошли до рождественского рынка у Жандарменмаркт, где толпы горожан сновали между деревянными лотками, украшенными гирляндами и фонариками. Лотки были завалены игрушками, свечами, оловянными фигурками, а торговцы в красных колпаках выкрикивали: «Glühwein! Bratwurst! Лучшие подарки к Рождеству!» Мария указала на лоток с деревянными ангелами, вырезанными с тонкой детализацией:
— Вернер, посмотри, какие милые. Напоминают мне детство.
Вернер, улыбаясь, купил ей маленького деревянного ангела:
— Для тебя, Хельга. Чтобы напоминал о нашей прогулке.
Мария, принимая фигурку, её пальцы коснулись его руки:
— Спасибо, Вернер. Ты очень милый.
Но её взгляд скользнул по толпе, заметив мужчину в сером пальто, который, казалось, следил за ними. Он быстро отвернулся, растворившись в толпе, но её сердце сжалось: «Слежка? Или я параноик? Я не могу ошибиться».
Они зашли в кафе «Адлон», роскошное и тёплое, где пахло свежей выпечкой, кофе и дорогим табаком. Официанты в белых перчатках скользили между столами, где сидели офицеры, дипломаты и элегантные дамы. Мария и Вернер сели у окна, заказав коктейли: «Сайдкар» для него, «Мартини» для неё. Вернер, отпивая, сказал:
— Хельга, в горах будет лучше. Без этого шума, без Берлина. Только снег и тишина.
Мария коснулась губами бокала, её голос был игривым: