Мария сказала:
— Тогда решено. Завтра в «Кранцлер» обсудим детали. Полковник, вы должны рассказать больше историй:
— С удовольствием, фройляйн Шварц. Но только про охоту. Работа остаётся в кабинете.
Разговор продолжался, но Мария чувствовала, как напряжение нарастает. Бек был слишком осторожен, его уклончивость подтверждала, что он скрывает что-то важное. Вернер, напротив, казался расслабленным, его влюблённость в неё делала его менее бдительным, но это тоже был риск: если он станет слишком близок, он может начать задавать вопросы. Она думала: «Вернер доверяет мне, но Бек — это человек иного склада. Он видит во мне угрозу, даже если не говорит этого. Завтра я должна быть безупречной».
Они покинули «Адлон», снег снова закружился в воздухе, падая мягкими хлопьями на их плечи. Вернер предложил продолжить прогулку, его голос был полон энтузиазма:
— Хельга, давай пройдёмся до Потсдамской площади? Там тоже рынок, и фонари красиво светят в снегу.
— Конечно, Вернер. Берлин в эту пору прекрасен.
Они направились к Потсдамской площади, где город кипел жизнью. Снег покрывал трамвайные пути, но трамваи, звеня, пробивались сквозь сугробы, их красные вагоны контрастировали с белым пейзажем.
Они остановились у лотка, где пожилая женщина с красными от холода щеками продавала имбирные пряники в форме сердец. Вернер купил два, протянул один Марии:
— Попробуй, Хельга.
Мария, откусив кусочек, почувствовала сладость имбиря и корицы:
— Вкус детства. Ты знаешь, как меня удивить.
Они продолжили прогулку, направляясь к Берлинскому собору. Снег падал гуще, покрывая их пальто белым налётом. Собор возвышался над городом, его купол, покрытый снегом, блестел в лучах закатного солнца. Внутри пахло ладаном и воском, а звуки органа, исполняющего рождественский гимн, эхом разносились под сводами. Мария и Вернер сели на скамью, её глаза пробежали по витражам, где ангелы и святые смотрели на них с холодной торжественностью. Она шепнула:
— Здесь так тихо. Можно забыть о суете большого города.
— Поэтому я люблю соборы. Они напоминают, что есть что-то выше всей этой суеты.
Они недолго посидели в тишине. Марию встала:
— Вернер, давай вернёмся на рынок? Хочу ещё глинтвейна.
Вернер, кивнув, ответил:
— Хорошо. Я не против согреться.
Они пришли к лотку, где пожилой торговец с красным от холода носом наливал дымящийся глинтвейн в глиняные кружки. Запах гвоздики, корицы и апельсина ударил в ноздри, согревая изнутри. Мария взяла кружку, её пальцы ощутили тепло через перчатки, но её взгляд заметил патруль СС, остановившийся неподалёку. Два офицера, с суровыми лицами, проверяли документы у молодого парня в потрёпанном пальто. Парень, с глазами полными страха, что-то бормотал, пока один из эсэсовцев не ударил его кулаком в живот. Толпа вокруг замерла, но никто не вмешался — все отвернулись, словно ничего не видели. Мария подумала: «Это Берлин. Праздник и страх идут рука об руку». Она сказала:
— Вернер, посмотри, как дети лепят снежную бабу. Напоминает тебе твое детство? Вернер шел задумчивый:
— Да, Хельга. В детстве мы с братом делали такие же. Мы еще вешали на снеговика старый шарф отца.
Они двинулись дальше по рынку, снег скрипел под их ногами, а толпа становилась гуще. Лотки сверкали игрушками: деревянные солдатики, оловянные ангелы, стеклянные шары, переливающиеся в свете фонарей. Торговец, толстый мужчина с густыми усами, выкрикивал: «Рождественские свечи!» Мария остановилась у лотка с вышитыми платками, её пальцы пробежали по мягкой ткани. Она повернулась к Вернеру, её голос был игривым:
— Вернер, как насчёт платка? Или ты думаешь, мне больше подойдут перчатки? Вернер, улыбаясь, взял платок с узором:
— Платок. Он очень идет тебе, Хельга.
Он заплатил торговцу, протянул ей платок, их пальцы соприкоснулись, и Мария почувствовала, как её сердце дрогнуло. «Он искренен, — подумала она. — Но я не могу позволить себе чувствовать симпатию. Это слабость». Она сказала:
— Спасибо, Вернер. Ты знаешь, как сделать день особенным.
На следующий день Мария, Вернер и Ханс фон Бек встретились в кафе «Кранцлер». Снег всё ещё падал, но уже мягче, покрывая улицы тонким слоем. Кафе было переполнено: офицеры, дамы в мехах, студенты, спорящие о политике, — все они создавали гул, который заглушал рождественские мелодии граммофона. Мария, в тёмно-синем платье, сидела напротив Вернера и Бека, её «Мартини» сверкал в свете лампы. Вернер, его форма была слегка помята после долгого дня, поднял бокал с «Сайдкаром»:
— За Рождество, Друзья. И за хорошую компанию.