Кэндзи Ямада, тридцати пяти лет, японец, коммунист и агент Москвы, жил в скромном доме в Асакусе, деревянном, с потемневшими балками, татами, пропахшими сыростью, и бумажными сёдзи, через которые просачивался холодный свет. Дом, окружённый низким забором, заросшим мхом, пах благовониями, и варёным рисом, который Кэндзи готовил на маленькой жаровне. Его худощавое лицо с острыми скулами и тёмными глазами, скрывалось за стёклами круглых очков. Утром он сидел у низкого стола, пил зелёный чай из потрескавшейся чашки, его пальцы дрожали, перебирая шифрованные заметки, спрятанные в книге «История самураев», между страницами которой лежала тонкая бумага с цифрами и кодовыми словами. Его мысли были о новом, тяжелом и опасном задании: «Москва требует планы генералов — Араки, Тодзио, планы Хироты. Но Кэмпэйтай дышит в затылок. Если меня поймают, то мне конец, а сестра в Осаке, больная, останется одна». Кэндзи, сын рыбаков с Хоккайдо, стал коммунистом в университете, вдохновлённый идеями равенства, но его любовь к Японии — её морю, храмам, вишнёвым деревьям, запаху жареных каштанов на улицах — разрывала его душу. Он пробормотал, глядя на снег, падающий за сёдзи:
— Японию губит милитаризм, но это мой дом. Как спасти его, не предав?
Кэндзи надел серый пиджак, потёртую фетровую шляпу и вышел на улицу. Улицы Асакусы, узкие и извилистые, были заполнены жизнью: старуха в тёмном кимоно, с корзиной репы и моркови, торговалась с продавцом риса, её голос был хриплым, но настойчивым:
— Две йены за кило? Таро-сан, ты меня грабишь! В прошлом году было дешевле!
Таро, торговец лет пятидесяти, с красными от холода щеками и добродушной улыбкой, ответил с лёгкой насмешкой:
— Бабушка, война в Маньчжурии, всё дорожает! Бери за две, или иди к Хироси, он ещё хуже!
Кэндзи, проходя мимо, улыбнулся. На соседней улице рикша, молодой парень лет двадцати, с обветренным лицом и потёртым шарфом, крикнул звонким голосом:
— Эй, господин, до Гиндзы за пять сен! Я самый быстрый в Токио, клянусь! Кэндзи покачал головой. Он свернул в переулок, где пахло жареной рыбой, а старушка, продающая онигири, напевала старую песню о сакуре, её голос дрожал от холода:
— Сакура цветет, но сердце тоскует…
Кэндзи, купив онигири, завернутый в водоросли, кивнул ей:
— Спасибо, Мицу-сан. Ваши онигири такие же как дома, на Хоккайдо.
Морщинистое лицо Мицу осветилось улыбкой:
— Кэндзи-сан, ты всегда знаешь, как согреть старуху добрым словом! Приходи завтра, добавлю рыбы!
В редакции «Асахи Симбун», Кэндзи писал статьи о торговле с Китаем, но его настоящая работа заключалась в другом: подслушивание разговоров клерков, сбор слухов в чайных, где офицеры пили сакэ и спорили о политике. Он часто общался и с многими военными и разного ранга политиками, как корреспондент.
Его стол, заваленный газетами, корректурами и пустыми чашками, стоял у окна, откуда открывался вид на Гиндзу, где мигали неоновые вывески, рекламируя сигареты, мыло и модные шляпы. Редактор, Сато, толстый мужчина в мятом костюме, с сигарой во рту, крикнул через комнату:
— Ямада, твоя статья о Маньчжурии — скучная как сонная рыба! Добавь туда огня и щепотку перца, или читатели умрут от скуки!
Кэндзи, улыбнувшись, ответил:
— Сато-сан, если я добавлю огня, Кэмпэйтай придёт за мной в нашу редакцию.
Сато, смеясь, хлопнул по столу, его сигара выпустила клуб дыма:
— Ха, Кэндзи, ты слишком осторожен! Пиши смелее, или я поручу тебе писать про моду!