Компанис, ударил кулаком по столу, бумаги разлетелись, чернила плеснули, он крикнул:
— Предатель? Чужак? Фредерик, Барселона горит! Если это анархисты, они подожгут город! Если фалангисты — мы в ловушке! Найди этого бомбиста, или Мадрид нас раздавит!
Эскофет, поправляя фуражку, кивнул:
— Найду, сеньор президент.
Компанис, потирая виски, сказал:
— Зови Мадрид на помощь, Фредерик. Зови всех. Жандармов, гвардию — всех!
Жандарм, стоявший у двери, в шинели, с потным лбом, кашлянул:
— Сеньор президент, на улицах паника. Люди говорят о войне. Фалангисты готовят месть.
Компанис, сжав кулак, крикнул:
— Война? Она уже давно здесь идет! Фредерик, найди его! Сейчас же!
Глава 8
Таверна в деревне близ Аддис-Абебы, вечер, февраль 1936 года.
Таверна в абиссинской деревне, в нескольких милях от Аддис-Абебы, была ветхой, пропитанной запахами прогорклого масла, дешёвого вина, пота и табака, исходившими от десятка итальянских солдат и местных, собравшихся за шаткими столами. Глинобитные стены, покрытые трещинами, были закопчены дымом от масляных ламп, свисавших с потолка на верёвках, их тусклый свет отбрасывал тени на лица, усталые, покрытые пылью пустыни и потом, который был постоянным спутником в этой жаре. Пол, утоптанный, скрипел под сапогами, звенели стаканы, смех солдат смешивался с ругательствами, итальянские песни гудели, заглушая шорох пальмовых листьев за окном, иногда покачивающихся от долгожданного ветра.
Марко Витале, 25-летний итальянский лейтенант, сидел в углу, его военная форма, запылённая, пропиталась потом, тёмные волосы прилипли к потному лбу, усталые карие глаза скользили по таверне. Его пальцы, мозолистые от винтовки, сжимали стакан с вином, красным, как кровь, пролитая в окопах. Он был разочарован войной: обещания славы обернулись грязью, криками раненых, запахом смерти. Он пробормотал, низким голосом, с сарказмом:
— Per la patria… а тут только пыль и смерть.
Рядом, за столом, сидел Тэсфа Гебре, 30-летний абиссинец, в потрёпанной тунике и сандалиях. Он пил вино, его движения были лёгкими, почти небрежными, но в каждом жесте чувствовалась скрытая сила. Итальянцы считали его своим — он поставлял им воду, зерно, иногда переводил с амхарского, но Марко подозревал: что-то в нём не так. Тэсфа поднял стакан, улыбнулся, голос был тёплый, он говорил на итальянском с лёгким акцентом: — Лейтенант, выпьем за Италию! Или за мир? Что тебе ближе?
Марко, нахмурившись, взглянул на него, пальцы сжали стакан:
— Мир? Ты, Тэсфа, говоришь о мире? Твой народ стреляет в нас из-за каждого камня.
Тэсфа, усмехнувшись, отпил вино, его глаза блестели, он ответил саркастическим тоном:
— Мой народ? Марко, ты же видишь, что я сижу тут и пью вместе с тобой, а не стреляю. Война — это ваша игра, а не моя.
Марко, сжав губы, сказал:
— Игра? Скажи это тем, кто лежит в окопах с пробитыми лёгкими. Почему ты с нами, Тэсфа? Продал своих?
Тэсфа, не дрогнув, улыбнулся шире, его пальцы постучали по столу:
— Продал? Лейтенант, я просто выживаю. А ты? Зачем ты здесь? Сражаешься за Муссолини? Или за медали?
Марко отставил стакан:
— Я солдат, Тэсфа. Делаю, что приказано. Но эта война… она несёт только зло.
Тэсфа, наклонившись ближе, понизил голос, его глаза сверкнули:
— Несёт зло? Тогда, Марко, подумай: может, ты на неправильной стороне? Марко замер, его сердце заколотилось сильнее, он взглянул на Тэсфу, подозрение росло, но что-то в его голосе, в его взгляде заставило замолчать. Он сказал, неуверенным тоном:
— Неправильная сторона? Ты о чём, чёрт возьми?
Тэсфа, откинувшись на стуле, допил вино и улыбнулся:
— Допивай, лейтенант. Потом поговорим. Есть люди, которые видят войну иначе.
Ночь в абиссинской деревне была жаркой, воздух был пропитан пылью, запахами козьего молока, дыма от костров и душистых трав. Глинобитные хижины стояли в темноте, пальмовые листья шуршали под ветром. Марко, в запылённой форме, шёл за Тэсфой, который вёл его через деревню, его сандалии бесшумно ступали по земле. Марко, вытерев пот на лбу, сжал револьвер в кобуре, спросив напряжённым голосом:
— Куда ты меня тащишь, Тэсфа? Если это ловушка, клянусь, ты не уйдёшь живым.
Тэсфа, обернувшись, усмехнулся, ответил:
— Ловушка? Марко, я пью с тобой вино, а не стреляю. Расслабься. Хочу показать тебе правду.
Марко, пробормотал:
— Правду? Твоя правда — это предательство? Я видел, как ты говоришь с нашими о численности ваших солдат.
Тэсфа, остановившись у хижины, повернулся, его лицо стало серьёзным, голос понизился: