Молотов, откинувшись в кресле, сказал:
— Тяжело, Иосиф Виссарионович. Французы говорят красиво и много, но их слова мало что значат. Я говорил о борьбе с фашизмом, о будущем Европы, но они думают только о своих улицах. Тогда я понял, что бессмысленно им рассказывать про Гитлера, им важно навести порядок сегодня, а что будет завтра, их не интересует. Эти их волнения, митинги, забастовки, оказались как никогда кстати. Я сначала попросил наших товарищей там поактивничать, а потом попросил прекратить. Местные коммунисты, скрипя сердцем, согласились меня послушать.
Сергей, вернувшись к столу, налил воды из хрустального графина, его пальцы сжали стекло, голос стал холоднее:
— Горько все это слышать, Вячеслав. Приходится пока снизить наше влияние во Франции. Но что горше — предать всю Испанию или просто придержать наших товарищей⁈ Сколько у нас времени, пока французы не передумают, как ты думаешь?
Молотов, посмотрев на карту, где Испания была обведена красным, ответил:
— Месяцы, Иосиф Виссарионович, может, меньше. Париж боится фашизма, но ещё больше — своих забастовок. Однако и они не вечны. Наши солдаты полны энтузиазма. Шапошников сказал мне, что было очень много добровольцев. Ребята хотят помогать испанским товарищам строить коммунизм. Их мысли полны надежды, что фашизм получится остановить.
Сталин, отпив воды, посмотрел на Молотова:
— Надежда, Вячеслав. Это главное, что есть у людей. Я скажу Шапошникову, чтобы поторопился и отправил наших солдат как можно быстрее. Нам нельзя терять времени. Французам я не доверяю. А теперь иди, и держи меня в курсе. Если что-то срочное, ты знаешь, можешь мне звонить в любое время.
Молотов, кивнув, встал. Он направился к двери, думая, сколько еще тяжелых разговоров с французами, ему предстоит провести.
Рассвет окрасил Берлин серым светом, где Унтер ден Линден, широкая и величественная, блестела от ночного дождя, а чугунные фонари с матовыми стёклами отбрасывали тени на мокрый асфальт. Трамваи, лязгая по рельсам, звенели, перебивая гомон прохожих в тёплых пальто и шарфах. Кофейни на углах, с запотевшими витринами, манили теплом, где официанты в белых фартуках разносили кофе и булочки; газетные киоски пестрели заголовками о ремилитаризации Рейнской области. Вильгельмштрассе, где серые здания министерств высились, как крепости, дышала властью: чиновники в строгих костюмах с портфелями спешили, их бледные лица выражали сосредоточенность. Берлин, холодный и шумный, предчувствовал перемены: прохожие шептались о новостях из Испании, а ветер нёс эхо далёких бурь.
Здание Абвера на Tirpitzufer 76/78, серое, массивное, с высокими окнами, стояло у реки Шпрее, чьи мутные воды отражали тусклое небо. Фасад, с потемневшей лепниной, хранил следы дождей; узкие окна с решётками, скрывали тайны. Внутри коридоры, длинные и с отполированным паркетом, гудели от шагов: офицеры в мундирах несли папки; клерки в серых костюмах, с усталыми глазами, сортировали документы; машинистки в строгих юбках стучали по клавишам. Кабинеты, с деревянными столами, заваленными бумагами и картами на стенах, освещались тусклыми лампами; архивы в подвале, с рядами железных шкафов, хранили тысячи папок, чьи пожелтевшие страницы шелестели под пальцами сотрудников.
Ханс фон Зейдлиц, 43-х летний оберст-лейтенант иностранного отдела Абвера стоял у окна своего кабинета на третьем этаже. Его фигура, высокая, чуть сутулая, в тёмно-зелёном мундире с орденом, выдавала его баварское дворянское происхождение. У него было узкое лицо с резкими скулами, которое обрамляли тёмные волосы с проседью; глаза, серые и глубокие, смотрели с тревогой; тонкие усы, были аккуратно подстрижены.
Его кабинет, небольшой, с дубовым столом, заваленный донесениями, и книжным шкафом, был местом, где он проводил большую часть времени, появляясь дома реже, чем он хотел. Карта СССР, утыканная булавками, висела на стене; рядом — фотография семьи: жены Клары, 38 лет, с мягкими чертами, и детей — Эрика, 14 лет, Анны, 10 лет, Карла, 6 лет.
Утро Ханса начиналось в Шарлоттенбурге, в квартире на трёх этажах старинного дома, где окна, с тяжёлыми бархатными шторами, выходили на липовую аллею. Гостиная, с плюшевыми диванами и персидским ковром, дышала теплом: камин потрескивал; стол, накрытый льняной скатертью, хранил следы завтрака — крошки хлеба и чашки с остатками кофе. Клара, в тёмно-синем платье, с волосами, убранными в пучок, хлопотала у плиты, её голос, позвал его: