— Полковник Лоренцо ди Сальви, добро пожаловать в Аддис-Абебу. Мы знаем, что вы готовите наступление. Назови планы Грациани: где ваши войска, какие приказы, сколько людей. Говори, и мы сохраним тебе жизнь.
Лоренцо, стиснув зубы, ответил:
— Можете меня пытать, убить и сжечь. Я ничего не скажу. Я офицер, а не предатель. Моя семья в Риме, и я не опозорю их.
Серов, улыбнувшись тонкой, холодной улыбкой, встал, подошёл к карте и коснулся булавки, обозначавшей Асмэру:
— Пытать? Мы не торопимся, полковник. У нас есть время, а у вас — семья в Риме, да? Подумай о них. Что будет с твоей женой, детьми, если ты не заговоришь? Мы найдём их, если надо.
Лоренцо, сжав кулаки так, что верёвки врезались в кожу, ответил:
— Не трогайте мою семью, вы, грязные псы. Вы ничего не получите. Я скорее умру, чем предам Италию.
Серов, посмотрев на него, сказал:
— Мы узнаем всё, полковник. С тобой или без тебя. Но с тобой будет проще. Подумай до утра. Оставьте его, — он махнул рукой Волкову и Козлову.
Волков, схватив Лоренцо за плечо, потащил его в соседнюю комнату, сырую и тёмную, с каменным полом и решёткой на окне. Козлов, закрыв дверь, сказал:
— Он крепкий, Михаил. Но сломается. Все ломаются.
Серов, вернувшись к карте, ответил:
— Посмотрим, Ваня. У нас есть время, а у него — нет.
Глава 18
Утро 21 февраля 1936 года в Берлине было холодным, с низким серым небом, из которого сыпал мелкий снег, покрывая улицы тонким белым слоем. Тиргартен, обычно зелёный и шумный, теперь выглядел уныло: голые ветви лип и каштанов, припорошенные снегом, качались под порывами ветра, а дорожки, усыпанные гравием, хрустели под ногами редких прохожих. Шпрее, тёмная и неспокойная, отражала тусклый свет, её воды лениво плескались о каменные набережные, покрытые наледью. Вдалеке, на Вильгельмштрассе, здания министерств, массивные и серые, высились, как молчаливые стражи, их окна светились жёлтым светом, а дым из труб растворялся в холодном воздухе.
Ларс Эклунд, стоял у окна своего кабинета, глядя на заснеженную улицу. Его светлые волосы, аккуратно зачёсанные, слегка растрепались от привычки проводить рукой по голове, а серые глаза, усталые и внимательные, отражали внутреннее напряжение. Сегодня был день встречи с Вильгельмом Канарисом, главой Абвера, и Ларс чувствовал, как его сердце бьётся быстрее, чем обычно. Он поправил тёмный костюм, затянул узел галстука и взял папку с бумагами, которые подготовил для вида: отчёты по торговым соглашениям между Швецией и Германией. Его задача была сложной — вложить в беседу с Канарисом намёки, которые могли бы направить разговор к интересам Москвы, не вызывая подозрений. Он думал: «Канарис умён, осторожен, как лис. Задавать прямые вопросы — это сразу же вызовет подозрение. Надо быть умнее, говорить о нейтралитете, о Европе, о Москве, но так, чтобы он сам раскрылся».
В холле посольства Ларс встретил посла Карла Густава Хедстрёма, который уже надевал тёмное пальто и шляпу. Хедстрём выглядел, как всегда, спокойно, но его глаза выдавали лёгкую усталость. Он сказал, поправляя шарф:
— Ларс, ты готов? Канарис ждёт нас в своей резиденции к пяти. Не опаздывай, он ценит пунктуальность.
Ларс, кивнув, ответил, но внутри он чувствовал холод:
— Конечно, господин посол. Я взял отчёты по торговле. Может пригодится для разговора. Канарис часто приглашает вас?
Хедстрём, улыбнувшись, сказал:
— Не так часто, Ларс. Он любит неформальные беседы, вино, политику. Но всегда осторожен. Сегодня, думаю, будет говорить о нейтралитете Швеции. Ты же знаешь, как немцы к этому относятся.
Ларс, чувствуя, как пульс ускоряется, ответил:
— Да, господин посол. Немцы любят ясность. Я подготовил заметки, чтобы поддержать беседу, если нужно.
Хедстрём кивнул, его взгляд задержался на Ларсе:
— Хорошо. Но не слишком любопытствуй, Ларс. Канарис — не тот человек, с которым можно играть.
Ларс, улыбнувшись, сказал:
— Понимаю, господин посол. Я буду осторожен.
Они вышли из посольства, где их ждал чёрный Mercedes, припаркованный у тротуара. Водитель, молодой немец в серой униформе, открыл дверцу, и машина, мягко заурчав, тронулась по заснеженным улицам Шарлоттенбурга. Дома с высокими фасадами, покрытые снегом, проплывали за окном, их окна светились тёплым светом, а прохожие, закутанные в шарфы, спешили домой. Ларс смотрел в окно, его мысли кружились: «Как подойти к Канарису? Он видит всё насквозь. Если я переборщу, он заподозрит. Но если буду слишком пассивен, Москва не получит ничего. Надо говорить о нейтралитете, о СССР, но так, чтобы он сам заговорил об Абвере».