— Мигель… Проклятье…
На правом фланге Рафаэль Кордеро вёл своих людей вдоль реки, их винтовки стреляли, а гранаты взрывались, поднимая фонтаны грязи. Дмитрий Волков, с ППД-34 в руках, бежал впереди, его очередь срезала трёх фалангистов, их тела, подкошенные, рухнули в окоп. Он крикнул:
— Вперёд! Не давайте им перегруппироваться! Бейте немцев!
Рядовой Хуан Родригес, с окровавленным лицом, бросил ещё одну гранату, которая взорвалась у пулемётного гнезда, разметав мешки с песком. Немецкий пулемётчик, крича, упал, его пулемет замолчал. Хуан, задыхаясь, крикнул Рафаэлю:
— Капитан, мы их прижали! Они сдаются!
Но фалангисты и немцы, у моста, держались отчаянно. Вольф, с окровавленным плечом от осколка, стрелял из Luger’а. Он крикнул Курту:
— Курт, держи позицию! Стреляй, пока можешь!
Курт ответил:
— Герр майор, нас окружают! Подкрепления нет!
Вольф, стиснув зубы, ответил:
— Сражайся, Курт! За Германию!
Но республиканцы, под прикрытием танков, сжимали кольцо. Танк под командованием Козлова, прорвался к мосту, его пушка разнесла пулемётное гнездо, а гусеницы раздавили окоп, где укрывались фалангисты.
Фалангисты, потеряв сотни людей, начали сдаваться, поднимая руки, их лица, покрытые грязью и кровью, выражали отчаяние. Немецкие инструкторы, включая Вольфа, пытались удержать позиции, но республиканцы и советские добровольцы, сжимая кольцо, отрезали им все пути. Дмитрий Волков, с группой бойцов, ворвался в окоп, где был Вольф. Он приставил автомат к груди майора и сказал на ломаном немецком:
— Майор, руки вверх. Бросай оружие.
Вольф, стиснув зубы, бросил Luger в грязь, его глаза горели ненавистью. Он ответил:
— Вы не удержите Испанию, русские. Мы вернёмся, и вы пожалеете.
Дмитрий, усмехнувшись, сказал:
— Поговорим в лагере, майор. Шевелись.
Антонио Рамирес, раненный в ногу и плечо, был схвачен группой Рафаэля. Он крикнул, его голос был полон отчаяния и ярости:
— Предатели! Испания не простит вас! Вы продали нашу землю чужакам!
Рафаэль, посмотрев на него, ответил:
— Антонио, это ты предал Испанию. Мы сражаемся за народ, а ты — за Франко и немцев.
Бой длился пять часов, солнце, поднявшись выше, осветило поле, усыпанное телами, оружием и обломками. Поле, некогда покрытое травой, теперь было изрыто воронками, усеяно телами, винтовками, пустыми гильзами. Пятьсот пятьдесят фалангистов и шестьдесят немцев лежали мёртвыми, их тела, изломанные, покрытые грязью и кровью. Республиканцы потеряли двести пятьдесят бойцов, включая Мигеля Лопеса, и сорок советских добровольцев, их тела лежали среди олив.
Республиканцы и советские добровольцы собрали пленных — двести пятьдесят фалангистов и тридцать пять немцев, включая майора Вольфа. Пленные, связанные грубыми верёвками, стояли у реки, их лица, покрытые кровью, потом и грязью, выражали страх, ненависть и отчаяние. Вольф, с окровавленным плечом, стоял прямо, его глаза смотрели на Соколова. Он думал: «Они взяли меня, но я не заговорю». Соколов, осматривая поле, сказал Хосе:
— Хосе, Вольфа отведите в штаб. Надо вытрясти из него всё.
Пабло, стоя у тела Мигеля, сказал:
— Мигель… Ты был храбрым… Мы отомстим за тебя.
Рафаэль, подойдя, положил руку на плечо Пабло:
— Пабло, мы потеряли многих. Но мы держим Эбро. Соберись.
Пленных, связанных, повели к реке, где их ждали грузовики, покрытые грязью. Вольф, шагая, смотрел на реку, его мысли были полны гнева: «Они думают, что победили. Но это только начало». Дмитрий Волков, идя рядом, смотрел на него и думал: «Этот майор — твёрдый орешек. Но он заговорит, мы найдём способ».
Глава 19
Утро 24 февраля 1936 года в Москве было морозным, с низким серым небом, из которого сыпал мелкий, колючий снег. Кремль, окружённый высокими стенами, стоял в тишине, нарушаемой лишь скрипом сапог часовых да редким звоном колоколов на Спасской башне. Снег покрывал булыжники Красной площади, где редкие прохожие, закутанные в пальто и шапки, спешили по делам. Внутри Кремля, в одном из кабинетов с высокими окнами, выходящими на заснеженный двор, пахло старыми книгами и слабым дымом от камина. Стены, обшитые тёмным дубом, были увешаны картами: Европа, Азия, Африка, утыканные красными и синими булавками, отражали сложную шахматную доску мировой политики. Массивный стол, покрытый зелёным сукном, был завален бумагами: отчёты, шифровки, приказы. За столом сидел Сергей. Его тёмные глаза, внимательные и проницательные, скользили по карте Абиссинии, где красные булавки обозначали позиции советских советников и местных сил. Сергей знал, что его решения определят не только судьбу СССР, но и ход мировой истории.