— Абиссиния — это их второй ход, мсье. Французы и британцы договорились, я видел переписку в кабинете Перрена. Их цель — чтобы никто не победил: ни вы, ни итальянцы, ни немцы. Они пропускают ваши поставки через свои порты в Джибути, но это ловушка. Если вы усилите Абиссинию, как после победы у реки Аваш, они начнут давить. Британцы уже говорят о санкциях против вас и Муссолини, а французы готовят ноту, чтобы ограничить ваши суда в Красном море. Они хотят держать всех в равновесии, чтобы Африка осталась их шахматной доской, где они разыгрывают свои партии.
Рябинин сказал:
— Равновесие? Они хотят, чтобы мы бились до последнего, а они собирали добычу? Это не политика, Андре, это предательство. Если они перекроют пути, наши люди в Абиссинии и Испании останутся без поддержки. Москва не простит, и я не прощу. Что ещё вы знаете? Имена, планы, даты — всё, что у вас есть.
Моро, посмотрев на аллею, где садовник, в синем комбинезоне, продолжал стричь кусты, его ножницы щёлкали ритмично, а лицо, обветренное, казалось непроницаемым, ответил:
— Имена? Ива Дельбос — главный, он подписывает все директивы. Жан Перрен, его советник, близок к британцам, он писал телеграмму в Лондон, я видел черновик. Робер Кулондр, наш посол в Москве, доносит о ваших поставках в Абиссинию, его отчёты идут прямо к Дельбосу. Есть ещё Поль Левассер, в военном министерстве, он настаивает на манёврах флота, чтобы показать силу. Даты? Я слышал, что флот выйдет в море в середине марта, но точных бумаг у меня нет. Копать глубже — значит, подписать себе приговор, мсье. Я и так слишком далеко зашёл.
Рябинин, кивнув, подумал: «Дельбос, Перрен, Кулондр, Левассер — это ниточки. Если передать их Москве, мы сможем опередить их, найти обходные пути, подготовиться». Он сказал, глядя на Моро:
— Андре, вы сделали больше, чем я ожидал. Но нам нужно больше. Документы, копии телеграмм, планы флота, списки кораблей, маршруты. Если французы и британцы начнут блокаду, мы должны знать заранее. Сможете достать? Я знаю, что прошу многого, но это вопрос жизни и смерти — не только для нас, но для дела.
Моро, сжав кулаки, посмотрел на фонтан. Его лицо стало бледнее, глаза, за стёклами очков, блестели от страха, но в них была и решимость. Он сказал:
— Документы? Это самоубийство, мсье. Я могу попробовать, но если меня поймают… У меня дочь, Жюли, ей всего десять. Она живёт с моей сестрой в Лионе, но если меня раскроют, они доберутся и до неё. Вы понимаете, что просите? Я не герой, я просто чиновник, который верит в правое дело.
Рябинин, посмотрев ему в глаза, почувствовал укол жалости:
— Понимаю, Андре. Я тоже рискую, и не только собой. Но фашизм не пощадит ни вас, ни Жюли, ни Францию, если победит. Москва не забудет вашу помощь, я обещаю. Мы найдём способ защитить вас, если всё пойдёт не так. Но время не ждёт. Когда следующая встреча? И где?
Моро сказал:
— Через неделю, мсье. Здесь же, у фонтана Медичи, в восемь утра. Я принесу, что смогу — копии, заметки, может, даже черновик телеграммы. Но если заметите слежку, не приходите. И если я не появлюсь, значит, меня раскрыли. Тогда уезжайте из Парижа — я не хочу, чтобы вас поймали из-за меня.
Рябинин, встав, надел шляпу. Он сказал:
— Будьте осторожны, Андре. Если заметите что-то подозрительное, то сами уезжайте из Парижа. Москва найдёт вас, где бы вы ни были. И спасибо — вы делаете больше, чем многие. Ваша дочь будет гордиться вами.
Моро, кивнув, взял газету и зонт, его шаги, растворились в шорохе гравия, а фигура, высокая и сутулая, скрылась за голыми деревьями, чьи ветви качались под ветром.
Рябинин, выйдя из сада, направился к трамвайной остановке, его мысли, полные тревоги, были заняты планами: передать сведения в Москву, найти обходные пути через Персию или Турцию, опередить французов и британцев, подготовиться к блокаде. Париж, шумный, холодный и полный тайн, смотрел на него тысячами глаз, и он знал, что каждый шаг — это шаг по краю пропасти, где любая случайность может оборвать его жизнь.
Глава 20
Полдень 26 февраля 1936 года в провинции Шэньси был душным, воздух, пропитанный влагой, дрожал над холмами, покрытыми редкими бамбуковыми рощами, где листва, блестящая от утренней росы, шелестела под тёплым, липким ветром, несущим пыль и запахи земли. Небо, серое, с тяжёлыми, низкими облаками, нависало над рисовыми полями, где молодая зелень, едва пробившаяся из земли, колыхалась в тусклом свете, её тонкие стебли гнулись под порывами ветра. Река, мутная, с илистыми берегами, текла лениво, её воды, плескались о корни старых ив, чьи длинные, поникшие ветви касались поверхности, создавая мелкую рябь, а отражения облаков дрожали на воде.