Цуй Фан стоял у реки, его рубаха, выцветшая до серого, липла к тощему телу, а лицо, бледное, блестело от пота, смешанного с пылью. Его взгляд, полный страха и вины, шарил по зарослям бамбука, где его ждал японский агент. Цуй думал о жене, больной, лежащей в хижине на соломенной циновке, о детях, чьи рёбра проступали под кожей, и о мешке риса, обещанном японцем за сведения о базе коммунистов. Его сердце колотилось, а мозолистые пальцы теребили край рубахи, оставляя грязные пятна. Он шепнул себе: «Прости, Ван… Я не хотел… Но дети… Они не могут больше голодать». Его шаги, неуверенные, поднимали пыль, когда он двинулся к бамбуковой роще, оглядываясь, словно загнанный зверь, чьи глаза искали тени в зарослях. Его тяжелое дыхание, смешивалось с шорохом листвы, а мысли, полные вины, кружились вокруг семьи, деревни и предательства, которое он не мог отменить.
Ван Чжэн стоял у амбара, его тёмные глаза следили за Цуем, пока тот исчезал в тени бамбука. Ван чувствовал, как гнев и тревога сжимают грудь, словно стальные тиски. Его серая куртка, потёртая на локтях, липла к телу от пота, а сапоги, покрытые пылью, оставляли следы на сухой земле. Он думал: «Цуй… Если он предал, я сам с ним разберусь. Но если это ошибка, я зря отвлекаюсь от бойцов». Ван повернулся к Григорию Волкову, советскому агенту, стоявшему у входа в амбар, и сказал:
— Григорий, ты уверен, что Цуй встречался с чужаком? Если это слухи, мы тратим время.
Волков ответил:
— Ван, я не бросаю обвинений зря. Чжан Мэй видела, как Цуй шептался у реки вчера вечером. Лю Хай подтвердил — он говорил с чужаком. Цуй ушёл в рощу, и это не просто прогулка. Надо проверить, пока не поздно.
Ван, сжав кулак, кивнул, его лицо стало жёстче, морщины углубились. Он сказал:
— Идём за ним. Если он с японцами, мы должны знать. Но тихо, Григорий. Без шума, чтобы не спугнуть.
Он взял винтовку, старую, с потёртым прикладом, проверил затвор, который скрипнул, словно жалуясь, и надел кепку, низко надвинув её на глаза Волков, достав револьвер, спрятал его под пальто.
Тропа, ведущая к бамбуковой роще, была узкой, сухой, покрытой пылью, смешанной с сухой травой и камышом, что цеплялся за сапоги, хрустя под ногами. Ван и Волков шли молча, их глаза, настороженные, следили за тропой, где следы Цуя, едва заметные в пыли, вели к роще. Ван думал: «Если Цуй предал, я не прощу. Он знает всё — расположение, бойцов, где лежит оружие. Но если он просто напуган, я должен дать ему шанс объясниться». Волков, шагая рядом, думал о своей задаче, о том, как предательство Цуя может разрушить отряд, и о японцах, чьи патрули, по слухам, были уже в пяти ли. Его рука, сжимавшая револьвер под пальто, была готова к действию, а взгляд, острый, шарил по зарослям.
В бамбуковой роще, где стебли, высокие и густые, качались под ветром, создавая шорох, похожий на шепот, Цуй Фан остановился у старого моста, его деревянные доски, гнилые, потемневшие от времени, скрипели под ногами, угрожая провалиться. Его глаза, полные страха, шарили по зарослям, где тени двигались в полумраке, а сердце билось так, что он чувствовал его в горле. Он шепнул, его голос дрожал:
— Где ты, Ли? Я пришёл, как обещал. Из бамбука вышел японский агент, низкий, в тёмном плаще. Его лицо, худое, с острыми скулами, было скрыто под широкополой шляпой, а глаза блестели холодом. За ним стояли двое японских солдат, в серых мундирах, с винтовками Арисака, их штыки блестели в тусклом свете, а лица, непроницаемые, казались вырезанными из камня. Агент, которого Цуй назвал Ли, сказал на ломаном китайском:
— Цуй, ты опоздал. Где база? Говори, или твоя семья не увидит рис. Мы не шутим.
Цуй, дрожа, как лист на ветру, ответил:
— У амбара… в Чанцзя. Там Ван Чжэн, с ним человек сорок, винтовки у них старые, половина не стреляет. Они готовятся к бою, но патронов мало. Больше я не ничего знаю.
Его глаза, полные вины, посмотрели на реку, где вода плескалась, а руки, сжатые в кулаки, дрожали так, что ногти впивались в ладони. Он думал: «Простите меня… Я не хотел… Но дети… Они умрут без еды».
Ван и Волков, скрытые за густыми стеблями бамбука, услышали голоса. Ван, сжав винтовку так, что костяшки побелели, прошептал, его голос дрожал от гнева:
— Предатель… Он продал нас всех.
Волков, достав револьвер, кивнул. Они двинулись ближе, их шаги, осторожные, тонули в шорохе листвы, но сухая ветка, треснувшая под сапогом Вана, выдала их. Японский агент, Ли, резко обернулся, его рука метнулась к пистолету, а солдаты вскинули винтовки. Ли крикнул: